Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Воздух над улицей был густым, сизым от дыхания тысяч людей и тяжелого запаха церковного ладана. Я стоял на небольшом возвышении у тротуара и был изрядно удивлён, глядя на то, как Калуга провожает купца Фатьянова в последний путь. Улицу, от края до края, затопило медленно колышущееся море. Сюртуки из дорогого сукна здесь терлись рукавами о заношенные крестьянские армяки, а дамы в траурном бархате шли бок о бок с простыми бабами в серых платках.

Я даже не подозревал, что этот человек обладал такой огромной властью над умами… или, если точнее, таким колоссальным уважением.

Низко и скорбно гудел колокол. В плотной толпе то и дело всхлипывали. Я внимательно вглядывался в проплывающие мимо лица. Замечал по истине искренние слезы, блестящие на обветренных щеках суровых, битых жизнью мастеровых. Понятно, почему на два дня предприятия в городе стали работать на урезанной смене. Проводы в последний путь уважаемого купчину, как оказалось, — дело городского масштаба.

Я видел неподдельную, глухую растерянность в глазах женщин, прижимавших к подолам притихших детей. Такое не сыграешь. Фальшь в большой толпе всегда режет глаз — кто-нибудь обязательно начнёт перешёптываться о быте, прятать скучающую зевоту в кулак, стрелять глазами по сторонам. Такую идеальную «массовку» не собрать, даже если нанять труппу великих актёров императорских театров. Столько людей не могут притворяться одновременно. Значит, горе было настоящим. Земным и тяжелым.

Я медленно продвигался сквозь толпу, разрезая это живое море. Вокруг меня незримым, но прочным щитом шли мои товарищи. Впереди, непреклонно раздвигая зевак широкими плечами, ступал Игнат. Его взгляд из-под надвинутого козырька был холодным. Парень явно хотел показаться серьезным, взрослым. А чуть поодаль, словно бесплотная тень, скользил Митроха. Ну как скользил… скорее семенил, а из-за своего невысокого роста он был не в собственной тени, а в нашей с Игнатом.

Как оказалось, этот невзрачный, щуплый паренёк с вечно бегающими глазами знал в городе всё и обо всех. Он обладал сверхъестественным даром втягивать в себя информацию, словно пылесос, находя её даже там, где, казалось, не существует и пылинки чужих тайн.

Я встречал таких людей и в будущем. К ним слухи и секреты липнут сами собой. Они умеют оказаться в нужном месте, слиться с кирпичной стеной, поймать обрывок случайной фразы в трактире и безошибочно вытащить из неё самую суть. Даже при доступе к социальным сетям и информационным ресурсам, такие люди знали чуть больше других. Иной бы стоял прямо рядом, слушал в оба уха трескотню сплетников, но ничего бы не понял. А Митроха понимал.

— Богадельни да приюты сиротские в городе почитай наполовину на его кошт содержались, — горячо и прерывисто шептал мне Митроха, едва поспевая за моим шагом и то и дело озираясь. — А то, бывало, придёт к нему мужик с улицы, в ноги кинется — просит в подарок дочке к свадьбе, босота ведь. Фатьянов его в глаза не видывал, поворчит для виду, даже плетью по горбу сиганёт, а пять целковых отсыплет. Пять рублей! Для молодых это какой хлеб на первое время…

Я слушал эту сбивчивую речь сквозь шарканье тысяч подошв по брусчатке и с каждым шагом осознавал: на этом свете стало одним по-настоящему крупным человеком меньше. Мы ведь как привыкли? Если большой человек делает доброе дело, об этом должны трубить газеты на каждом углу, чтобы в уши каждого вливалось благолепие его щедрости. А настоящая милость, та, что от чистого сердца, творится в тишине. Громогласно хвастаться ею порядочные люди попросту стыдятся.

Не думаю, конечно, что Фатьянов чего-то стеснялся. Судя по тому, что я о нем успел узнать, мужик он был суровый, жёсткий, как мореный дуб — с иным характером в миллионщики не выбьешься. Конкурентов грыз без жалости. Но, видимо, где-то глубоко внутри этой каменной глыбы жило твердое знание: помогать слабым — это нормально. Богоугодно. И это тот невидимый налог, который обязан платить каждый сильный христианин.

Однако сейчас я пришёл сюда не только скорбеть. Мой взгляд цепко, почти хищно скользил по лицам, выхватывая из толпы нужные силуэты. Я искал Буримова. Мне было жизненно необходимо увидеть его сейчас, посмотреть, как он держится, с кем говорит, куда прячет глаза.

Следствие местной полиции и жандармерии пока топталось на месте, увязая в бумагах и домыслах, но у меня в голове уже складывался свой, куда более зловещий пазл. Я начал понимать примерный масштаб игры и то, кто мог провернуть столь дерзкое дело — хладнокровно убрать человека, которого охраняли так тщательно.

Накануне вечером я переговорил с Немым. Я не приказывал — лишь попросил. Сказал ему: если он всё ещё полон решимости отомстить за смерть своего бывшего хозяина, у него есть настоящая работа. Никаких истерик и беготни по калужским подворотням.

Ему предстояло тайно отбыть утренним поездом в Москву и сесть на хвост одной крайне интересной компании. Группе столичных «гастролёров», которые появились в Калуге аккурат накануне трагедии и, словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки, спешно покинули город ровно в тот день, когда пролилась кровь Фатьянова. И я сильно сомневался, что это было простым совпадением.

Причём местная братва — или, как их здесь уважительно и с опаской называли, «иваны», костяк калужского криминала, — тоже кое-что пронюхала. Есть среди их шавок, кто охотно делится новостями криминального мира. И вот они донесли, что «иваны» прознали о прибытии в город неких столичных эмиссаров. Местные уркаганы даже искали случая с ними встретиться, перетереть дела, но московские «гастролёры» от любых контактов уклонились. Залегли на дно, сделали работу и растворились.

Эта информация обошлась мне в тридцать пять рублей. Бешеные деньги. За такие ассигнации в Калуге можно было не просто выкупить с потрохами ту гнилую лачугу, что служила мне жилищем, но и вполне прилично её обставить. Однако жалеть о тратах не приходилось. Если кто-то из подельников «иванов» решился открыть рот и выставил такую цену за риск, я буду платить. Ссориться с калужским дном мне сейчас было с руки меньше всего.

И без того местный криминал начал коситься на меня с нехорошим, хищным прищуром. По городу уже ползли шепотки, как у нас, у вчерашних босоногих малолеток, вдруг резко пошли в гору дела. Сплетничали, что мы уже подмяли под себя всё железное, что плохо лежало, чиним то, что было поломано, и чуть ли не собственную мануфактуру готовимся открывать. Народ у нас завистливый. Чужой успех жжёт глаза, оттого и барыши наши в слухах раздувались до небес. Жаль, что только