Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Ссуда остаётся в графике, — сказал Круглов. — Первый взнос шесть тысяч четыреста. Срок — пятнадцатое февраля пятьдесят пятого года.

— Это до годового собрания.

— Это до годового собрания, — согласился он. — Так и считайте.

Он сложил планшет.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё — не похвалу, я тогда уже понимал, что похвалы не будет, но хоть слово о том, что за восемь дней сделано то, чего не делали пять лет. Он сказал:

— Три нитки закройте. Я в отметке про них не пишу, но вы закройте.

И уехал.

Семенной склад стоит от скотного двора в ста шагах, и я пошёл туда прямо от ворот, потому что вывоз и так опаздывал на неделю и потому что мне надо было в тот час что-нибудь делать руками.

Четыреста два центнера — это, если считать в мешках, около шестисот семидесяти мест, и они не помещаются в голове до тех пор, пока не встанешь между ними: тогда видно, что это не число из ведомости, а стена в четыре ряда, уходящая в темноту склада, и что каждый мешок в ней придётся развязать, просыпать, провеять и снова завязать, и что делать это будут те же самые руки, которые всю прошлую неделю подавали тёс на крышу, и что до сева у этих рук осталось три недели с небольшим.

Верхний ряд я щупал второго марта, в первый свой день, и тогда нашёл то, что искал: самосогревания не было. Я это помню хорошо, потому что обрадовался тогда сильнее, чем следовало, и постыдился этой радости.

Самосогревания не было и теперь.

Я развязал три мешка из нижнего ряда, от стены.

Пахло не так, как от верхних. Пахло погребом — тем сырым духом, который берётся не за неделю и не за месяц и который потом не выветривается ничем.

Я набрал горсть и посмотрел на ладони.

В верхней пробе куколя было немного, я его видел второго числа и посчитал: примерно на горсть — десяток зёрен. Здесь на той же горсти я насчитал сорок с лишним и бросил считать.

Я развязал четвёртый мешок и пятый.

Потом сел на закром и стал думать, сколько из четырёхсот двух центнеров стоят в этом складе для счёта, а сколько для посева, и понял, что этого не знаю ни я, ни один человек в Кулигах.

Щуп у нас был один, старый, с деревянной рукоятью, и я взял его шестого утром, оттого что человек, который не знает, что делать, начинает с инструмента.

Щупом берут пробу сверху. Втыкаешь в мешок наискось, набираешь в жёлоб, высыпаешь на ладонь и смотришь. За четыре года в мастерской я привык, что проба — вещь надёжная: масло в картере везде одно, и по капле с щупа можно судить обо всей ёмкости, потому что в ёмкости всё перемешано и стоять слоями там нечему.

Зерно в мешке стоит слоями всегда, и в складе оно тоже стоит слоями, и слои эти складывались не за месяц, а за годы, потому что засыпают в разное время, разной сушки, с разного поля и разными руками, и никто при этом не подписывает мешок, поскольку в момент засыпки всякому кажется, что уж он-то помнит.

Я это знал и до шестого апреля. Я не знал только, насколько.

Семенной склад в Кулигах — сруб на дубовых стульях, поставленный так, что пол не касается земли, с одним оконцем под коньком и с двойными воротами; ставили его при единоличниках под общественный хлеб, и это была лучшая постройка в хозяйстве, лучше правления и лучше скотного двора, потому что строили её тогда, когда ещё считали, что зерно дороже людей, и в этом их правота и неправота лежали так близко, что я об этом думать не любил.

Из верхнего ряда щуп дал то, что дал второго марта: сор есть, куколь есть, немного. Из третьего от пола — другое.

Я высыпал обе горсти на доску рядом, левую и правую, и стоял над ними, и в этот момент в склад вошли за мешками.

Пришли трое: Настасья Прокофьевна, ещё одна баба помоложе и Лобанова.

Аграфену Павловну Лобанову я до того дня знал в лицо и по фамилии, как знаешь в деревне всех, и не знал никак. Ей было под сорок, она работала в поле с четырнадцати лет и в тот год ещё не была никакой звеньевой, а была одной из ста шестидесяти восьми членов артели, и в правление её никто не выбирал.

Она посмотрела на две горсти. Потом на меня. Потом опять на горсти.

— Это откуда?

— Слева верх, справа снизу.

— Сверху вы с какого ряда брали? От двери или от стены?

— От двери.

— От двери сорок девятый год лежит. А от стены пятьдесят второй. И ещё в середине пятьдесят первый есть, я его сама носила: мы тогда в дождь возили и сушили в риге.

Я положил щуп.

— Три партии в одном складе?

— Четыре захода. В сорок девятом два раза: до Покрова и после. Их у двери не различишь, они рядом.

— В книге фонд один.

— В книге и лён у нас один. А растёт он в трёх местах.

Вот с этой фразы, между прочим, и началась вся история со звеньями, только я тогда её не расслышал, а расслышал совсем другое, и хорошо, что расслышал хотя бы это.

Я стал считать. Если фонд лежит четырьмя партиями и партии не размечены, то честной пробы у него нет вовсе: сколько ни бери, ты берёшь чью-то одну. Значит, либо мы записываем в сев то, чего не знаем, либо вскрываем и прогоняем весь склад.

Первое я делать не мог, и дело тут было даже не в совести.

Если из четырёхсот двух центнеров треть не взойдёт, я узнаю об этом не в апреле и не в мае, а в июне, когда по клину пойдёт редкая, в проплешинах, щетина, и сделать с этим к тому времени будет уже совершенно нечего: пересевать нечем, потому что семена все здесь и других не будет; пересевать поздно, потому что срок ушёл; а поле, которое ты весной вспахал, заборонил,