Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский
— Ладно, — сказал я. — Паскаль, дальше заднего двора ни шагу. И перед выходом ты говоришь Ксюше или мне, куда идёшь и на сколько. Словами, через рот. Комендант у нас, как выяснилось, маршрутов не уточняет.
— Есть через рот, — с готовностью согласился Паскаль.
Феликс едва заметно дёрнул крылом и промолчал.
Людей я распустил по домам. Саня ушёл первым, звеня ключами, прилипшими к пряжке. Денисов уже в куртке задержался в дверях, будто хотел вернуться к разговору. Я покачал головой, он кивнул и вышел. На ночь оставалась Ксюша, по графику дежурство было её. Я вместе с ней проверил смоляную ласку в боксе, напомнил про телефон и поехал домой, к ужину.
Олеся открыла мне, не сказав ни слова. Она дождалась, пока я вымою руки, и так же молча поставила передо мной тарелку с гречкой и тушёной индейкой. Рядом с тарелкой она положила большой поварской нож, лезвием ко мне.
Я посмотрел на нож, потом на неё. Она стояла у плиты, скрестив руки, и лицо у неё было каменное.
— Это намёк? — спросил я.
— Это сервировка, — отрезала Олеся.
Каменного лица ей хватило ещё на мгновение. Потом у неё дрогнул угол рта, она отвернулась к плите, и плечи у неё затряслись.
— Ты бы себя видел, — простонала она сквозь смех. — Сидит, смотрит на нож, и лицо такое, как будто диагноз ставит. Миш, я весь вечер репетировала. Я его три раза перекладывала, думала, как страшнее, ручкой к тебе или лезвием. Ешь давай, остынет. Я не злюсь. Я злилась до восьми, а потом есть захотела.
— Лезвием страшнее, — признал я. — Ручкой было бы предложение зарезаться самому, это уже мелодрама.
Индейка оказалась с черносливом, гречка рассыпчатая. У Гольдмана меня накормили мясом так, что ужинать я не собирался, а тут минут пять молчал над тарелкой и взял добавку. Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. Ей это почему-то нравится.
С кружкой чая я перебрался в комнату и обнаружил, что моё место занято. Шторм лежал на диване, вытянувшись во всю длину, голову положил точно на ту подушку, под которую я обычно кладу руку. На моё появление он открыл один глаз. По этому глазу я понял, что диван большой и желающие могут поискать себе место с краю.
— Подвинься, — попросил я.
Леопард закрыл глаз. Я сел на оставшиеся сорок сантиметров, у самого подлокотника. Шторм полежал ещё немного, потом вытянул переднюю лапу и положил её мне на колено. Под лапой коротко треснуло, меня дёрнуло от колена до зубов. Вышло несильно, примерно как от плохо заземлённой стиральной машины. Бил он меня так не со зла. Он таким способом расставлял мебель по местам, это моё, это тоже моё, а этот тёплый пусть сидит, раз пришёл.
— Спасибо, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть.
Олеся пришла с полотенцем на плече и села с другой стороны, у леопарда в ногах. Ей он подвинулся.
— Ну, рассказывай. Что там было у твоего Гольдмана? Ты написал «буду позже» и пропал, я уже думала, тебя там съели вместо этого, как его, мохнача.
Я стал рассказывать, про лист с расписанием по минутам и про три кресла с графином, в которые так никто и не сел. Потом дошёл до Сенклера, как тот явился с ящиком-холодильником и объявил, что неделю не может выбросить этого мохнача из головы. Когда я добрался до бочкового уксуса из Модены и до луковицы, Олеся захохотала так, что Шторм поднял голову и посмотрел на неё с осуждением.
— Двенадцать лет выдержки! — она вытирала глаза полотенцем. — А надо было лук. Миш, я хочу видеть его лицо. Ты запомнил его лицо?
— Лицо у него было, как у хирурга, которому санитарка показала, что он сорок лет неправильно мыл руки. Он не поверил, а потом попробовал.
Дальше пошли Броды. Этот кусок я рассказывал уже без шуток, по порядку, как сам его услышал, деревня, лес, птицы под деревьями, зайцы с лисами. Три месяца, лучшие специалисты, и ни одного диагноза. Сказал, что Гольдман всё это подстроил заранее, а я узнал о собственной поездке последним из троих. И что в понедельник рано утром мы с ним едем туда, на его машине, на весь день.
Олеся слушала, перебирая пальцами бахрому на полотенце. Про Гольдмана и его фокусы она ничего не спросила. Её интересовало одно:
— Это опасно?
— Это лес и мёртвые птицы, — ответил я. — Петы в деревне здоровы, люди тоже, болеет только дичь. Я туда еду смотреть и щупать, в перчатках. Опасно там будет одному Гольдману, он же поедет в туфлях, другой обуви у него, по-моему, нет. Я прямо вижу, как он стоит в них посреди просеки и жалеет, что напросился.
— Ты мне зубы не заговаривай, — она ткнула меня пальцем в плечо, но сама заметно успокоилась. — Перчатки возьми нормальные, длинные. И позвони, как доедешь.
— Позвоню, если там ловит.
— Значит, залезешь на ёлку и позвонишь.
Она помолчала, почесала Шторма за ухом и вдруг сказала совсем другим голосом, жалобным:
— Миш, а у меня тоже новости. Мне Валерия написала.
— Какая Валерия? Гольдмана? — не понял я.
— Ну а какая ещё! Валерия Иосифовна. Эсэмэску прислала, сегодня, днём. Сейчас, погоди, — она вытащила телефон из кармана и прочла с выражением: — «Олесенька, дорогая, жду вас на следующей неделе, как договаривались. Будем готовить. День выберите сами, мне любой удобен». Миш, как договаривались! Я думала, она тогда на турнире просто так сказала. Ну, из вежливости. Знаешь, как говорят: «Заходите как-нибудь». Никто же после этого не заходит! А у неё, оказывается, день выбрать надо.
Телефон она держала на вытянутой руке.
— Так это же хорошо.
— Что хорошего? — Олеся развернулась ко мне всем корпусом, Шторм недовольно убрал задние лапы. — Что я там буду делать? Ты её кухню сегодня видел? Расскажи мне про кухню. Нет, не рассказывай. Там кухня, наверное, как вся наша квартира вместе с балконом. Наверное, плита, у которой кнопок больше, чем у меня в кафе посуды. Я приду, встану посреди всего этого в своём фартуке… И в чём мне идти? В джинсах? К ней, наверное, в джинсах не ходят. А если я что-нибудь сожгу? Я же