Последний император. Книга 2 - Максим Черный
Он отодвинул ведомость и вызвал Стрепетова.
— Мне нужен Морозов, — сказал он коротко. — Телеграфируй в Архангельск: пусть готовит фабрику к высочайшему осмотру. Я выезжаю завтра.
И вот теперь, спустя трое суток пути, поезд снова подходил к знакомому перрону архангельского вокзала. За окном проплывали всё те же северные пейзажи: сосны, болота, серое небо, но теперь к ним добавилось нечто новое: вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогожей и ждущей отправки. Грузовые составы, гружённые доской и фанерой, встречались всё чаще. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, суетились рабочие, грузившие лес на платформы. Фабрика работала. Но работала ли она так, как ему было нужно?
Савва Морозов встретил императора на перроне, всё такой же сухощавый, всё с тем же лихорадочным блеском в глазах, но теперь уже не в простой тужурке, а в добротном сюртуке, с орденом на шее, пожалованным за успешное ведение дела. Он явно гордился и фабрикой, и собой, но, завидев выражение лица императора, сразу перестал улыбаться.
— Ваше Величество, я готов показать вам всё, что мы сделали. Вторая очередь запущена, третья строится. Но я вижу, что вы не с простым осмотром.
— Вы правы, Савва Тимофеевич, — ответил Кирилл, пожимая ему руку. — Я приехал ставить задачу. И задача эта такова: фабрика должна давать столько продукции, чтобы нам хватало и на Францию, и на прочих покупателей, и на собственные нужды. И не через пять лет, а через год. Покажете мне, как это можно сделать, — хорошо. Не покажете, то будем думать, как расширяться иначе.
Они поехали к фабрике. За год, прошедший с прошлого его визита, промышленный городок разросся почти вдвое. К уже знакомым корпусам добавились новые: цех фанерного производства, сушильные камеры второй очереди, склад готовой продукции размером с хороший вокзал. Трубы котельной дымили ровным, густым дымом, а от реки, где теперь стояли уже не два, а четыре причала, доносились гудки пароходов. На одном из причалов как раз шла погрузка: ящики с фанерой уходили на борт норвежского судна. На другом стоял пароход под французским флагом, тот самый, который должен был везти первую партию леса в Руан в счёт погашения кредита. Кирилл заметил его и, указав на него Морозову, спросил:
— Сколько они берут?
— Десять тысяч кубов фанеры и столько же доски, Ваше Величество. Это первая поставка. Но французы запросили ещё вдвое больше на будущий год. Говорят, готовы брать всё, что мы дадим, по нашей цене. Но мы пока физически не можем дать больше.
— Вот об этом я и хочу поговорить, Савва Тимофеевич.
Они прошли в административный корпус, где в том же самом скромном зале с картами и чертежами Морозов разложил перед императором производственные ведомости. Цифры, которые он приводил, были по-своему впечатляющими. За минувший год фабрика удвоила выпуск фанеры и доски, довела качество до европейского стандарта, завоевала рынки Скандинавии, Голландии и Англии. Но те же цифры неумолимо показывали, что при нынешних мощностях фабрика может дать не более шестидесяти процентов от того, что требовалось для покрытия французских обязательств, внутреннего спроса и экспорта в третьи страны. Оставшиеся сорок процентов всё ещё уходили за границу в виде кругляка, того самого, с которым Кирилл поклялся покончить.
— Мне нужна третья очередь, — сказал Кирилл, откладывая ведомость. — И четвёртая. Всё, что вы успеете построить за ближайшие два года. Я дам вам на это средства из французского кредита отдельной строкой. Но с условием: через год фабрика должна выдавать вдвое больше продукции. Через два ещё вдвое. Я хочу, чтобы слово «кругляк» исчезло из таможенных отчётов навсегда. Чтобы всё, что мы продаём за границу, было обработано здесь: в доски, в фанеру, в мебельный щит, в паркет, во что угодно, но только не в сыром виде. Государство поддержит вас пошлинами: те, кто гонит кругляк, будут платить повышенный тариф. Те, кто продаёт готовое, получит льготы. Но фабрика должна быть готова переварить весь этот лес.
Морозов слушал, записывал, но Кирилл заметил, что он несколько раз хмурился, и понял: есть ещё что-то, о чём промышленник не решается сказать прямо.
— Вы чем-то обеспокоены, Савва Тимофеевич? Говорите как есть.
— Ваше Величество, — Морозов помедлил, — я могу построить ещё два цеха. Я могу нанять ещё пятьсот рабочих. Но есть предел, который от меня не зависит. Лес. Сейчас мы берём его с делянок в радиусе ста вёрст. Строевой лес там есть, но его не бесконечно много. Если мы будем наращивать объёмы такими темпами, через десять лет вокруг Архангельска не останется ни одного спелого дерева. Мы вырубим всё. И тогда фабрика встанет, сколько цехов ни строй.
Кирилл выслушал это и вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он помнил фотографии из будущего, те, что видел ещё в прошлой жизни: вырубленные, обезображенные леса, пустоши на месте тайги, и это было не только в Сибири, но и на русском Севере. Тогда, глядя на эти фотографии, он думал: «Кто же это допустил?» Теперь он сам был тем, кто мог либо допустить, либо предотвратить. И ответ был очевиден.
— С этого дня, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую твёрдость, которая не оставляла сомнений в том, что приказ будет исполнен, — мы вводим правило: сколько вырубил, столько посади. Я хочу, чтобы при фабрике был создан лесной питомник. Не маленький, не для галочки, а настоящий, на сотни десятин. Пусть выращивают саженцы: сосну, ель, лиственницу, дуб. Каждую весну новые деревья должны идти в землю на месте вырубок. Я поручу министерству земледелия разработать устав о лесовосстановлении для всех казённых и частных рубок. Но ваша фабрика, Савва Тимофеевич, станет образцом. Вы сделаете