Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

— Осматривайте, — разрешила я, чувствуя, как по телу разливается странная смесь трепета и любопытства. — Только конюшня… еще в работе.

— Ничего, — он махнул рукой в перчатке, жестом человека, видавшего виды. — Я и не такое видал.

И он пошел неторопливо, уверенно. Его прямая, элегантная фигура казалась инородным, но не чужим телом в этой пестрой, живой картине моего мира. Я смотрела ему вслед, держа руку на плече Алеши, и чувствовала, как воздух вокруг изменился. Стал гуще, звонче.

Пахло теперь не только сиренью и дымом, но и тайной. И чем-то еще… чем-то живым, трепещущим, что заставляло сердце биться чаще не только от страха.

«Ну что ж, Григорий Васильевич, — подумала я, направляясь в дом, чтобы распорядиться насчет самовара и лучшей комнаты. — Посмотрим, какие тайны ты привез с собой. И какие из них… окажутся нашими общими».

Глава 8 Глаза и уши на тракте

(рассказанная Черкасовым)

Я отошел от хозяйки, оставив ее стоять на солнцепеке.

Тихо вздохнув, медленно направился через двор, будто просто разминая ноги после долгой дороги. А на самом деле глаза мои впивались в каждую щель, каждый камень, каждую тень. Мозг, отточенный годами судебной канители, уже раскладывал все по полочкам.

Тишина. Наконец-то. И уединение не в глуши, а на самой что ни на есть дороге. Тракт под боком: видно всех, кто в город тянется и из города вываливается. Идеальная точка для наблюдений. В той гостинице городской свои соглядатаи и доносчики. А здесь… Здесь я сам буду глазами и ушами.

Двор открывался передо мной печальной, но крепкой картиной. Я замедлил шаг, внимательно оглядывая постройки.

Главный дом хоть и почернел, но бревна толстые, долго простоит. Фундамент из дикого камня не на один век заложен. Конюшня длинная, просторная, хоть сейчас полк кавалерии размещай. Все добротно, на совесть. Рука мастера чувствовалась.

Дом богатый. Хозяин — рукастый, не лежебока. Был. Значит, проблемы пришли извне. Или изнутри, в виде излишней доверчивости. Чаще всего так и бывает. Сперва разоришь, потом заберешь. Обычная схема. Видал не раз.

Я знал про это место еще до приезда. Наводил справки. Умер хозяин, Михаил Беляев, при обстоятельствах, которые начальству показались… не до конца ясными. Вдова осталась за главную. Долги. Она сама про месяц упомянула. Стандартная история выжимания имущества через кабалу. Но исполнитель пока не ясен. Местный ли купец-мироед? Или кто посерьезнее?

Но она…

Я мысленно вернулся к той первой секунде, когда она вышла ко мне из темноты погреба: запачканная землей, с глазами, полными не страха даже, а какой-то дикой, живой тревоги. А потом — сталь в голосе. Прямой взгляд. Не в землю смотрела, а мне в лицо, даже когда от страха про месяц долга сказала.

Интересно. Форейтор описал вдову, едва живую от горя, а я вижу… это. Интересно, что ее так быстро выпрямило? Дети? Срок, поджавший горло? Или просто горе — роскошь, которую она не может себе позволить, пока двор не вытащит?

Посмотрим. Такая собранность может оказаться полезной… или опасной, если она решит, что я — помеха ее войне. Пока я просто постоялец. Пусть так и думает.

Конюшня встретила меня знакомым запахом: навоз, сено, животное тепло. Но под ним — нотка запустения. Я придержал полы сюртука, переступил через высокий порог.

Внутри царило странное сочетание бардака и кипящей деятельности. Посреди прохода стояла тачка, полная свежего навоза. А в дальнем конце, у стойла, корячился над вилами парень: тощий, долговязый, в рубахе, висящей мешком. Работал он с каким-то отчаянным, почти злым усердием, будто вымещал на навозе все свои обиды.

Увидев меня, парень замер, выпрямился. Глаза, спрятанные под спутанной челкой, метнулись к выходу, будто ища пути к бегству.

— Не помешал? — спросил я нейтрально, делая шаг в сторону стойл.

— Никак нет, барин, — пробормотал он, снова съеживаясь. — Убираюсь тут… как велели.

— Как велели? — переспросил я, приближаясь. — Хозяйка?

Парень кивнул, сглотнул.

— Мария Петровна. Чтоб к закату… чтоб сияло.

Значит, уже наводит порядок. Решительно.

— А как звать-то тебя? — спросил я, остановившись у первого стойла.

— Федька, — чуть слышно ответил парень. — Федор.

— Ну что, Федор, показывай свое хозяйство.

Я прошел вдоль стойл, оценивающим взглядом осматривая лошадей. И остановился перед гнедым красавцем. Конь, почуяв чужого, гордо вскинул голову, фыркнул. Глаза умные, горячие. Стать — не крестьянская ломовая, а ездовая, с кровью.

— А это кто у нас такой? — спросил я, и в голосе моем впервые прозвучала неподдельная заинтересованность.

— Орлик, — с гордостью выпалил Федька, и тут же снова смутился, будто выдал чужой секрет. — Покойный барин… Михаил Иванович… из-под Москвы выписывал. Для быстрой езды.

Орлик. На таком и самому можно будет в город сгонять, коли нужно будет быстро и незаметно. Не на тройке же с форейтором каждый раз. Да и где его на тракте-то сыскать, когда быстро понадобится.

— Красавец, — констатировал я, позволив себе короткую, одобрительную улыбку. — За ним уход особый нужен.

— Дядя Иван, брат покойного хозяина, каждый день чистит, — поспешил заверить Федька. — Я… я теперь тоже буду. Хозяйка сказала.

— И правильно. Лошадь — лицо двора, — я обернулся к парню, глядя на него уже не так строго. — Скажи, Федор, а далеко отсюда до города? На нем, например, доехать?

Федька оживился. Вопрос был в его компетенции.

— На Орлике? Да час, не больше! Рысью так и вовсе сорок минут. Дорога накатанная.

— А в другую сторону что? — продолжил я, делая вид, что просто уточняю географию. — Не городская сторона-то?

— Там… лес, да болотца мелкие начинаются. А потом, верст через десять, завод стоит.

— Завод? — спросил я, изображая легкое любопытство. — Какой же?

— Чугунолитейный, — буркнул Федька. — Сказывают, на всю губернию чушки льют.

— Ох, дело-то важное, — кивнул я, будто впечатлен. — Стало быть, сырье туда возят… руду, уголь?

— Ага, — Федька оживился. — Обозы с Урала идут, пуды по сто тащат. Шумные, пыльные.

Чугунолитейный… Обозы с Урала. Идеальное прикрытие. В бочках с «рудой» или мешках с «углем» можно провезти что угодно. И обозы эти… проходят прямо здесь. Очень,