Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Лиль, полный девяносто второй, — сказал Вадим.

— С него или с маршрута? — не поднимая глаз, спросила женщина.

— Не начинай.

Лиля посмотрела на Максима. Глаза у неё были серые, внимательные и недобрые в той мере, в какой бывают недобрыми глаза человека, который устал видеть чужие попытки выкрутиться.

— С него, — сказала она. — Маршрут сам возьмёт.

— Вы все тут вообще нормальные? — спросил Максим.

Лиля пожала плечом.

— Мы на трассе работаем. Тут норма у людей заканчивается раньше бензина.

Вадим поставил кружку на стойку и ушёл к кофе-машине. Кружка стукнула о пластик. На месте замазанного слова «папа» чёрный маркер уже начал стираться, и под ним проступали две розовые буквы. Па. Как начало слова, которое человек пытался уничтожить, но плохо подготовил поверхность.

— Оплата картой? — спросила Лиля.

— Да.

— Ещё что-нибудь?

Максим хотел сказать «нет», но увидел возле кассы стойку с маленькими карточками. Обычно там продают лотерейные билеты, сим-карты, сертификаты на мобильную связь или какие-нибудь «подарочные наборы автомобилиста», которые дарят людям, когда не любят, но обязаны. Здесь карточки были белые, плотные, без картинок. На каждой — только фраза.

Позвонить последний раз.

Услышать последний раз.

Сказать последний раз.

Не помнить последний раз.

Максим взял одну. «Сказать последний раз». Карточка была тёплая. Не комнатной температуры, а именно тёплая, как будто её до него держал кто-то живой.

Он положил карточку обратно. «Сказать последний раз». Потом снова взял. Потому что рука была умнее головы или глупее, он пока не решил.

— Кому? — спросила Лиля.

— Что кому?

— Кому сказать хотите?

— Матери.

— Она жива?

— Да.

— Тогда зачем «последний раз»? Скажите обычный.

— Она в реанимации. Может не услышать.

Лиля посмотрела на него уже не так жёстко. В её лице на секунду мелькнуло что-то человеческое, не специально показанное, не выданное по кассовому чеку. Усталое сострадание, которое она тут же спрятала.

— Слышат они иногда, — сказала она. — Даже когда делают вид, что нет. Это у них семейное.

— У кого?

— У матерей.

Вадим вернулся с кофе, поставил перед Максимом пластиковый стакан.

— Держи. За счёт заведения.

— Не надо.

— Надо. У тебя лицо, как будто ты сейчас или заплачешь, или купишь энергетик. Лучше кофе.

— Я не плачу.

— Все не плачут. Потом сиденье мокрое.

Максим неожиданно усмехнулся. Вадим тоже. На секунду стало почти нормально. Не легко, но нормально. Как бывает на заправках и вокзалах: чужие люди на пять минут дают тебе передышку, потому что больше дать не могут, да и не должны.

Терминал пикнул. Оплата прошла. На кассе вылез чек. Лиля оторвала его и протянула Максиму вместе с карточкой «Сказать последний раз».

— Я её не покупал.

— Она сама добавилась.

— Как неожиданно.

— У нас всё неожиданно. Поэтому и выручка нестабильная.

Максим посмотрел на чек. Бензин. Кофе — 0. Карточка — 1. Внизу мелко: Последний раз не означает конец. Иногда это просто первый честный раз.

— Это вы печатаете? — спросил он.

— Конечно, — сказала Лиля. — Ночами сижу, придумываю философию для кассовых чеков. Вадик рифмует, я вбиваю.

Максим вышел из магазина. На улице ветер стал сильнее. Небо посерело, низко нависло над заправкой. У второй колонки стояла теперь красная легковушка, хотя он не слышал, как она подъехала. Внутри никого не было. Или было темно так, что не видно. На заднем стекле наклейка: «Дочь — мой главный маршрут». Максим отвернулся. Некоторые совпадения в этой поездке уже выглядели как хамство.

Он сел в машину. Старый салон встретил его знакомым запахом пыли и бензина. Положил карточку на приборную панель рядом с чеком из посёлка. Получилась странная коллекция: вода, вафли, облегчение, последний раз. По сути, вся человеческая жизнь в формате придорожной бухгалтерии.

Телефон в держателе мигнул. Навигатор молчал, но маршрут был построен дальше. До Северска — десять часов двенадцать минут. Следующая точка не подписана. Просто синяя линия уходила на трассу.

Максим взял карточку. На обороте был напечатан номер. Не телефонный. Просто четыре цифры: 2107.

Он усмехнулся.

— Тонко.

Карточка вдруг стала экраном. Не загорелась, не превратилась в смартфон, просто белая поверхность чуть потемнела, и на ней проступили слова:

Выберите, кому сказать:

Мама

Отец

Рита

Артём

Себе

Максим держал карточку двумя пальцами и смотрел на список. «Отец» был невозможен. Отец умер восемь лет назад, в больнице, где Максим не успел не то что попрощаться — даже нормально разозлиться. «Рита» была слишком живая, слишком рядом, слишком способная ответить. «Артём» — слишком больно. «Себе» — слишком непонятно. «Мама» — страшно. И, как всё страшное, единственно честно.

Он нажал «Мама».

Карточка нагрелась. Телефон сам открыл контакт матери и начал вызов. Максим вздрогнул, потянулся сбросить, но не успел. Гудки пошли сразу. Один. Второй. Третий. Потом щелчок. Не автоответчик. Не больница. Тишина с дыханием.

— Мам? — сказал он.

На том конце было тяжёлое, неровное дыхание. Потом какой-то шорох. Потом голос. Очень тихий. Смазанный. Но её.

— Мак… сим?

Он оцепенел. Рука с телефоном повисла в воздухе. Сердце ударило так, что в глазах на секунду потемнело.

— Мам. Мам, это я. Я еду. Слышишь? Я еду к тебе.

Тишина. Дыхание. Где-то далеко пискнул прибор. Значит, это всё-таки больница. Как телефон соединил его с реанимацией, с её сознанием, с этим невозможным промежутком между «жива» и «уже нет», он не понимал. И не хотел понимать. Впервые за день он не хотел объяснения. Он хотел успеть.

— Ты… — сказала мать. Слово было размазанное, сломанное. — Занят…

Максим закрыл глаза. Вот оно. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Она держала эту фразу, как старую пуговицу в кулаке.

— Нет, мам. Я не занят. Я еду.

— Не… надо…

— Надо.

— Де… ла…

— Нет никаких дел.

Он сказал это и впервые почти поверил. Где-то там презентация, сто восемьдесят миллионов, клиенты, гарантии, Денис с Мариной, Павел с цифрами. Всё это не исчезло. Не стало неважным. Просто стало меньше человеческой руки, которая сейчас, возможно, искала его в больничной простыне.

— Ты поел? — вдруг спросила мать.