Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Честно.

Сначала — говорить.

Потом один из них меня узнал.

— Это тот фельдфебель.

Второй потянулся к пистолету.

Дальше всё произошло быстрее, чем мне хотелось бы помнить.

Первому я сломал руку. Второй выстрелил и промахнулся. Третий полез с ножом. Я ударил его один раз и понял по тому, как он упал, что больше он не встанет.

Человек с пистолетом успел достать второй ствол.

Я оказался рядом раньше.

После боя было тихо.

Двое лежали мёртвые. Один стонал у стены. Ещё двое сбежали через заднюю дверь.

Я стоял посреди сарая и думал не о том, что убил людей.

После войн это, к сожалению, уже не было новым.

Я думал о сундуке.

Он стоял в углу.

Вот это было новым.

Я мог уйти. Мог позвать караул. Мог сказать, что случайно обнаружил воров.

Вместо этого я открыл крышку.

Внутри лежали деньги, серебряная посуда, украшения, несколько свёртков с монетами, бумаги. Не всё из одной лавки — пожар оказался для этих людей работой.

Я сел на корточки.

Мне вдруг стало смешно.

Не весело. Именно смешно.

Двенадцать лет меня учили, что казённую копейку надо считать, чужое брать нельзя, приказ выполнять. Потом я честно попытался защитить больных от воровства и получил выговор.

Теперь передо мной лежал капитал, который никто не собирался мне давать.

Я взял часть.

Не всё.

Бумаги и вещи, которые легко было опознать, оставил. Несколько свёртков серебра, монеты и мелкие драгоценности переложил в мешок. Раненого связал и вытащил к дороге. Через час его нашли люди, которые потом нашли и сарай.

Моего имени в этой истории не появилось.

В городе ещё долго говорили, что пожарные воры передрались между собой из-за добычи.

Я не возражал.

Тем временем. Сибирь, 1819 год

В тот же год в Сибирь приехал Михаил Сперанский.

Его путь был совсем не похож на мой ночной поход к сараю. Он ехал не искать украденное серебро, а разбирать устройство огромного края, где расстояния позволяли любому злоупотреблению месяцами оставаться невидимым для столицы.

Ревизия началась с Тобольска и пошла дальше. Проверялись чиновники, жалобы, управление, злоупотребления. Для местного начальства имя Сперанского действовало почти как пожарный колокол: ещё вчера бумага могла лежать без движения, сегодня её внезапно переписывали начисто, искали подписи и вспоминали законы.

До Омска его приезд докатился раньше самого человека.

В штабах заговорили тише. В канцеляриях начали проверять старые дела. Кто-то торопливо обнаружил недостачу, которая «только что выявилась». Кто-то заболел именно в тот день, когда его собирались вызывать.

Я наблюдал за этим с неприятным интересом.

Когда-то в XXI веке мне казалось, что выражение «проверка из центра» принадлежит совершенно другой эпохе. Оказалось, человеческая природа прекрасно обходится без электронной почты.

Сперанский проехал через Омск, увидел Сибирь своими глазами и позже подготовил реформы, которые изменят управление краем.

Я видел только отдалённые следы этого процесса: новые требования к бумагам, нервных начальников, разговоры о будущих переменах.

Но именно в эти недели я окончательно понял одну вещь.

Если хочешь сохранить тайну, не надо быть самым заметным человеком в комнате.

Вернувшись домой после сарая, я положил мешок на стол перед Руднёвым.

Он посмотрел на меня, потом на серебро.

— Выиграли в карты?

— Не умею.

— Наследство?

— Некому.

— Тогда я не хочу знать.

— Правильно.

Он помолчал.

— Кровь на эти деньги покупать не будем.

— Почему?

— Потому что кровь у людей пока бесплатная. А вот стекло, книги, инструменты и отдельная комната — нет.

Вот так пожар, который уничтожил почти половину города, подарил нашим опытам первый настоящий бюджет.

Ни я, ни Руднёв тогда не сказали вслух, что часть этого бюджета пахла дымом и кровью. Иногда молчание говорит о гораздо большем.

Омск, 1820 — 1822 годы

Если бы кто-нибудь увидел нашу лабораторию в 1820 году, он бы, скорее всего, решил, что два взрослых человека окончательно сошли с ума.

Лабораторией мы называли комнату за аптечной кладовой госпиталя, которую Руднёв выпросил под хранение инструментов. Там стояли стол, шкаф, две табуретки, таз с водой, спиртовка, несколько склянок и микроскоп, настолько слабый, что я в первый раз спросил, зачем вообще его привезли.

— Чтобы вы ценили достижения своей эпохи, — ответил Руднёв.

На стене висела таблица.

В ней были фамилии, номера и крестики.

Я знал ответ заранее: четыре группы крови.

Но знать ответ и доказать его — разные вещи.

Руднёв заставлял нас работать так, будто никакого ответа не было.

— Если вы мне ещё раз скажете: «в будущем это известно», я выгоню вас из собственной комнаты.

— Комната госпитальная.

— Тем более. Вышвырнуть будет проще.

Мы брали кровь у добровольцев. Иногда за кружку водки, иногда просто потому, что Руднёв просил. Крови требовалось немного, и после первых объяснений люди переставали бояться.

Руднёв научился отделять сыворотку после свёртывания и смешивать её с небольшим количеством крови другого человека. Мы отмечали, где появлялись заметные хлопья и скопления, где реакция была слабой, а где не происходило почти ничего.

Поначалу результаты путались.

Кровь слишком долго стояла. Посуда была плохо вымыта. Один образец перегрелся. Другой кто-то перепутал. Я дважды пытался ускорить работу, и оба раза Руднёв заставил всё повторять.

Но к весне картина начала становиться устойчивой.

Четыре группы.

Именно четыре.

Однажды вечером Алексей Матвеевич положил передо мной лист.

— Говорите.

— Что? — от удивления и внезапности я просто опешил.

— Какая у вас?

— Я же не знаю.

— Вы двадцать раз рассказывали, что четвёртая положительная — самый большой эгоист среди крови.

— Это Уилсон сказал.

— Кто такой Уилсон? Ученый, который сделал открытие?

— Неважно.

— Вы всё ещё считаете, что у вас именно четвёртая?

Я пожал плечами.

В моей прежней жизни группа крови стояла где-то в медицинских документах. Я знал её. Точно знал. Но до попадания сюда она никогда не была важной.

И всё же память подтолкнула.

AB положительная.

Четвёртая.

— Да, — сказал я. — Четвёртая положительная.

Руднёв молча ткнул пальцем в таблицу.

Мой образец действительно оказался в самом редком из четырёх получившихся разрядов.

Я засмеялся.

— Что у Вас за странная реакция?

— Ничего. Получается, сериал не соврал.

— Я когда-нибудь узнаю, что такое сериал?

— Если эксперимент удастся, у нас будет много времени.

Он не улыбнулся.

К тому моменту оба понимали, зачем нам