Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Мы договорились: часть ремонта оплачиваю я, часть делаем сами, взамен несколько комнат переходят нам на долгий срок по сниженной плате.

Первый разговор занял полчаса.

Второй — два часа.

На третьем Анна сказала:

— Вы, Михаил Андреевич, всё время говорите так, будто уже решили за всех.

— Я предлагаю.

— Нет. Вы сообщаете решение и ждёте, когда остальные поймут, что оно правильное.

Руднёв потом смеялся весь вечер.

Я — нет.

Но дом мы всё-таки взяли.

И впервые у наших исследований появилось место, которое не принадлежало госпиталю.

Это оказалось важнее второй спиртовки.

Омск, 1823 — 1824 годы

Дом Костровой научил меня двум вещам.

Первая: если женщина говорит, что стену трогать нельзя, лучше сперва спросить почему.

Вторая: если всё-таки тронул, не удивляйся, когда на тебя падает половина печной кладки.

Анна стояла посреди комнаты, покрытая серой пылью, и смотрела на меня молча. Я держал балку, которую успел подхватить прежде, чем она ударила по полу.

— Я укреплю, — сказал я.

— Конечно-конечно.

— Тут дерево сгнило. — но сделать умный вид у меня не получилось.

— Я предупреждала несколько раз.

— Я думал, вы про другое место.

Руднёв сидел во дворе и смеялся так, что начал кашлять.

К весне 1823 года мы отремонтировали две комнаты, отдельную кладовую и маленькую заднюю горницу, которую Анна считала совершенно бесполезной. Для нас она стала кабинетом. Там Руднёв держал тетради, часть посуды и запираемый ящик с образцами.

Анна знала, что мы занимаемся медицинскими опытами.

Она не знала какими.

Иногда мне казалось, что она догадывается о большем, но ни разу не спросила прямо, почему Руднёв берёт у меня кровь чаще, чем у любого другого, зачем записывает скорость заживления порезов и отчего я после болезни через день выгляжу лучше, чем здоровые после недели отдыха.

Я не собирался рассказывать.

После декабрьского разговора с Руднёвым мы закрепили это окончательно.

О симбиоте знают двое.

Я и он.

И так будет, пока один из нас жив.

В январе пришла новость, которая обрадовала Алексея Матвеевича почти как повышение жалования: начал выходить «Военно-медицинский журнал».

— Теперь отправим, — сказал он.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Вы считаете, я два года писал её для печки?

Статью переписывали трижды. Первую версию Руднёв счёл слишком смелой. Вторую — слишком осторожной. В третьей оставил главное: кровь разных людей при смешении даёт повторяющиеся типы реакций; перед переливанием следует проводить пробное смешение; наблюдения указывают на несколько устойчивых разрядов.

Я требовал написать «четыре».

Он написал «по меньшей мере четыре».

— Зачем?

— Затем, что я не хочу умереть идиотом, если через десять лет найдут пятый.

— Не найдут.

— Опять повторюсь, что ссылки на будущее не принимаются научным миром.

— Школьная биология.

— Ещё хуже, особенно если я начну рассказывать где эта школа и кто ее представитель.

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1823 года

В столице первая книжка нового «Военно-медицинского журнала» выглядела гораздо скромнее, чем значение, которое позднее приобретёт само издание.

Ежемесячный журнал создавался по инициативе Якова Виллие — главного военно-медицинского инспектора и президента Медико-хирургической академии. Россия только что вышла из эпохи гигантских войн, военная медицина накопила огромное количество опыта, но этот опыт был рассыпан по полкам, госпиталям, частным записям и памяти отдельных врачей.

Теперь его пытались собрать в одном месте.

Редакторы ждали сообщений из столичных госпиталей, академии, армии и провинции. Большинство авторов писали о вещах понятных: ранениях, лихорадках, ампутациях, лекарствах, санитарных мерах.

Через несколько месяцев среди поступивших рукописей оказался текст из Омска.

Автор — военный лекарь Алексей Матвеевич Руднёв.

Тема — различия человеческой крови при смешении.

Рукопись не выглядела как открытие, которое перевернёт медицину. В ней не было ни громких заявлений, ни объяснения природы реакции. Только таблицы, осторожные выводы и настойчивая рекомендация: прежде чем вводить человеку чужую кровь, проверить хотя бы малое количество вне тела.

Для столичного врача это могло показаться любопытством из далёкой Сибири.

Для нас это было половиной тайны, которую мы уже знали.

* * *

Пётр появился в кабинете вместе с разбитой склянкой.

Ему было семнадцать. Госпитальный ученик, сын умершего унтер-офицера, худой, быстрый и настолько любопытный, что Руднёв в первый месяц трижды обещал выгнать его.

На четвёртый перестал обещать.

Пётр умел читать по-латыни лучше меня, быстро считал, не боялся крови и обладал редким даром молчать, когда не понимал.

Он знал, что Руднёв изучает совместимость крови.

Он не знал зачем это понадобилось в первую очередь.

— Если статью напечатают, я там буду? — спросил он однажды.

— Нет, — ответил Руднёв.

Пётр обиделся.

— Ну, почему?

— Потому что вы разбили три склянки.

— Две.

— Третья ещё цела, но я вас знаю.

Через неделю Руднёв добавил в письмо редакции одну строчку с благодарностью «госпитальному ученику Петру Соколову за помощь в ведении наблюдений».

Пётр ходил счастливый три дня.

Потом случился пожар.

Омск горел уже не впервые. После 1819 года люди боялись огня иначе: стоило запахнуть дымом, как половина улицы начинала вытаскивать сундуки ещё до того, как понимала, откуда ветер.

Но пожар 1823 года оказался страшнее ожиданий. Огонь прошёл по жилым кварталам, уничтожая дом за домом. Позже говорили о почти двух сотнях сгоревших частных строений.

Наш дом уцелел.

Пётр — почти нет.

Он помогал переносить больных из здания, которому угрожало пламя. Уже на выходе рухнула часть навеса. Доска ударила его по бедру и разорвала сосуд.

Когда его принесли, рубаха и штаны были мокрыми от крови.

Я видел такие раны на войне.

Руднёв тоже.

По лицу врача я понял раньше, чем он сказал.

— Перевязать. Жгут выше. Быстро.

Кровотечение остановили.

Но Пётр уже был белым.

Пульс едва находился.

— Нужна кровь, — сказал я.

Руднёв посмотрел на меня.

Мы оба думали об одном.

До этого переливания оставались для нас теорией. Мы читали старые описания опытов, знали о европейских попытках, спорили о технике. Но живого человека перед нами ещё не было.

— Группа? — спросил он.

Пётр участвовал в исследованиях. Его кровь была в таблице.

Четвёртая.

Та же, что у меня.

— Моя подойдёт.

— Подойдёт по тому, что мы умеем проверять.

Резус.