Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Далее вновь я взялся за бумагу. На этот раз писал для Шпаковского. Что временно покидаю Петербург, но о нашей работе не забыл и жду ее результата. К этому письму еще и добавил денег, чтобы было на что инженеру проводить свои опыты.

Пока я занимался бумагомарательством, Александра с Софьей решили сходить погулять. Погода на улице была хорошая, и девочка просилась на горки. В итоге мы с Настей остались дома одни, и я не замедлил воспользоваться этим. Кровать под нами скрипела так, что мне казалось, нас весь этаж слышал, но под конец мы оба откинулись на подушки уставшие и довольные. А там решили и в баньку сходить. Воскресенье все же. Но пришлось дождаться, пока с прогулки вернется моя кузина с дочкой.

День был морозный, но без ветра и в бани мы решили пойти пешком, совместив поход с прогулкой. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки, но это были приятные ощущения. Софья шла посередине, держась за руки мамы и Насти, и временами повисала на них, требуя, чтобы ее проволокли по накатанному снегу. Сани скользили мимо, у кучеров на спине курчавилась изморозь, лошади шли в клубах пара, и весь город был на улице: к воскресному вечеру на Невском собралась такая толпа, что не протолкнуться.

Мы прошли до Полицейского моста, поглядели на Неву, всю заваленную торосами и еловыми вешками: кое-где уже прорубили проруби и стояли бабы с коромыслами.

Затем мы зашли в кондитерскую. Там было тепло, до одури пахло ванилью и жженым сахаром, и мы вчетвером уселись за столик у окна. Софья получила двух петушков на палочке, которых она тут же облизала и перепачкала всю шубку; Настя взяла себе шоколад, Александра — кофе со сливками, а я просто сидел, пил чай и смотрел на них.

Хороший был час. Первый за много дней, когда не надо было ничего решать и никого ни в чем убеждать.

Подкрепившись, мы уже напрямую отправились в Туляковские бани. У входа, как всегда, толпился народ, из-под двери валил пар, у тумбы стоял извозчик и ждал, кто из распарившихся гостей наймет его, чтобы вернуться домой с ветерком. Настя взяла Александру под руку, Софья вцепилась в подол своей мамы, и они пошли в свое отделение, а я шагнул в мужское.

Оплатив проход и сдав вещи для чистки, пока я буду мыться и париться, я двинулся искать относительно свободные парные. И в одной из них наткнулся на знакомое лицо. На полке сидел, закутанный в простынь, Достоевский. Меня кольнула совесть. Он столько раз мне помогал, а я из-за внимания жандармов и приказа Елены Павловны был вынужден бросить общение с ним, отделавшись запиской. Решив, что это знак, я шагнул внутрь парной.

30 — 31 января 1860 года

Петербург. Туляковские бани

— Федор Михайлович, — поприветствовал я Достоевского, прикрыв за собой дверь. — Вот уж кого не чаял здесь встретить.

Он поднял голову, и я увидел, как он сначала не узнал меня, а как узнал, так лицо у него переменилось — не от радости, а от той быстрой работы мысли, с какой человек прикидывает наперед, грозит ли ему чем-то нежданная встреча или нет.

— Роман Сергеевич, — сказал он и подобрал простыню на груди. — Вот тебе и раз. В Петербурге, стало быть, и в парной не спрячешься.

— Позволите?

— Садитесь, коли не боитесь, что увидят нас вместе, — сказал он с усмешкой в голосе, но усмешка вышла невеселая.

Похоже, все-таки обиделся писатель, что наше общение было скомкано.

Я влез на полок рядом с ним, и первые минуты мы молчали. Я не знал, с чего начать, и по взгляду мужчины я понял, что он тоже чувствует некую неловкость.

— Я вам должен объясниться, — начал я спустя минуту. — Потому что пропал я тогда не по своей воле и не по небрежению.

— Я так и понял, — ответил он ровно.

— Я написал вам письмо. Вы получили его? — он кивнул. — Тогда должны знать. За мной установили слежку жандармы, и я боялся как-то вам навредить.

Он повернул ко мне голову.

— Из-за меня?

— Сначала была у меня такая мысль, — кивнул я. — Вы же сами меня не раз предупреждали, что это возможно. Что ваше прошлое тянется за вами тенью, и что всякого, кто сойдется с вами слишком близко, эта тень рано или поздно коснется плеча. Я это запомнил. А тут за мной завели наблюдение — и первый, о ком я подумал, были вы. Не потому, что винил, а потому, что другого объяснения не находил.

— А оказалось? Судя по вашей оговорке, это не так?

— Оказалось — Персия, — ответил я. — Я в Царицыне водился с одним персом. Писал ему портреты, потом посчитал его другом. Кроме портретов он говорил со мной о деле: о железной дороге, о торговле между нашими странами. А после выяснилось, что он не просто перс, а из тех, кого называют бабидами. Тех самых, что замарали себя покушением на шаха. Государь дел с ними иметь не желает, и то, что мой знакомец уверял меня в его будто бы негласном согласии, оказалось ложью. Мне велели это знакомство свернуть, а за мной стали присматривать. Вот почему я пропал. Дальше объяснять не стану, потому что это не моя тайна.

Достоевский долго молчал. Потом сказал:

— Вы мне объясняетесь, будто в чем-то передо мной виноваты. А это не так, — он вытер лицо ладонью. — Да и в чем тут моя обида? Я вас предупреждал не из любезности, а потому что сам через это проходил. Когда человека ведут за его связи, убеждения, за вольность в словах… а потом хватают и везут на каторгу. Он это потом всю жизнь помнит, и тех, кого он в это дело затянул. Я боялся, что затяну вас. А вышло, что затянули вас персы. Смешно и глупо, право слово.

— Мне было потом совестно заходить, — признался я. — И дел навалилась куча. Впрочем, как обычно у меня и бывает.

— Совестно ему, — проворчал добродушно Достоевский. — Знаете, сколько людей меня оставили, и никто из них не приходил объясняться? Для меня это уже в чем-то традиция. Даже удивлен, что вы решились сейчас ко мне подсесть.

Он слез с