Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Мимо проходили люди с папками, кто-то спрашивал у сторожа, где третья камера, откуда-то из глубины слышался ровный гул — там зачитывали чьи-то бумаги. Когда висящие на стене часы пробили девять, сторож, отворив дверь, сказал:

— Господин Винокуров? Просят.

Зала была небольшая и холодная: в ней пахло топленым воском и парфюмом находящихся здесь людей. У стены справа стоял большой стол, покрытый зеленым сукном, за столом — три кресла, а слева был расположен маленький столик для протоколиста, который уже держал перо наготове. Из окон на пол ложился слабый зимний свет.

Кресла были уже заняты.

В среднем сидел судья, мужчина лет шестидесяти, с седыми бакенбардами, в мундире с двумя звездами; он держался прямо и смотрел на меня поверх стола так, как смотрят на человека, о котором все уже прочитано и осталось только подтвердить. Слева от него — глава дворянского собрания столицы, немолодой уже, но крепкий, с той особой сухощавой складкой на лице, какую дает порода, а не богатство; справа — городской голова, купеческого вида человек с бородой лопатой и с большой золотой медалью на шее поверх сюртука.

Этим трем людям сегодня предстояло официально решить — виновен я, или нет. Не знай я о решении государя отправить меня в Саратов, волновался бы, а так испытывал лишь нетерпение, когда же все закончится.

— Господин Винокуров, — начал судья, и голос у него был ровный, без нажима. — Становитесь. Дело ваше слушается первым. Прошу всех занять места.

Читали дело долго, и читал его не судья, а протоколист — тем ровным, без всяких чувств голосом, каким читают описи имущества.

Купца, убитого мною, называли по имени-отчеству, и в бумаге он выходил человеком почтенным: состоял во второй гильдии, имел несколько лавок, собственные производства по всей стране, осуществлял поставки муки в казну, жена, дети. Затем шло то, что касалось меня: сведения о сделке, о свидетелях, о том, что хозяин заманил меня к себе под предлогом переговоров об изделии. Потом — ночь, опоенное вино, комната, девица, фотограф, слуги. Потом слуги, которые меня держали. Потом — выстрел.

— Стало быть, — сказал судья, когда протоколист умолк, — было покушение на честь и достоинство дворянина, и было смертоубийство. По первому пункту со стороны господина Винокурова претензий не имеется, и я не вижу никого, кто в этом зале стал бы утверждать обратное. Решать выставлять претензию семье купца или нет — на его совести. Но пока нас оно не касается. А потому перейдем ко второму пункту. Прошу присутствующих высказаться.

Первым подал голос глава собрания.

— Читаю бумагу и не нахожу в ней того, что в ней, по совести, должно быть, — сказал он, разворачивая лист и ведя по нему сухим пальцем. — Господин Винокуров стрелял в безоружного. Из бумаг видно, что оружия у купца при себе не было, а что касается опасности для жизни… сами господа свидетели показывают разное. Один говорит, что юношу в ту минуту никто не держал; другой — что слуги бросились за ним следом. Я не законник и разбираюсь в этом так, как разбирается всякий дворянин: если бы за мной в чужом доме за спиной бежала свора, и хозяин этого дома стоял бы передо мной живой и невредимый, я бы тоже не стал поворачиваться к нему спиной и уж тем более вести какие-то разговоры.

— Но он был безоружен, — заметил городской голова.

— И человек этот был мошенник, — ответил глава собрания без всякой горячности. — Он заманил дворянина в дом, опоил его и уложил с девицей да с фотографом — чтобы после торговать его именем и его честью. Мне кажется, ваше превосходительство, — он повернулся к судье, — что человек, устроивший такое, вполне мог попытаться довести начатое до конца, если бы господин Винокуров не был столь решителен.

Судья кивнул и спросил:

— Господин следователь, вы предоставили материалы. Скажете свое слово?

Следователь Свиридов поднялся — тот самый, что допрашивал меня в участке, немолодой, с усталым лицом, и сказал негромко, но так, что его услышали все:

— Я обязан доложить суду одно обстоятельство, и оно, по моему разумению, спорное. Господин Винокуров к моменту выстрела покинул комнату, где его удерживали опоенным. То есть плен, в котором он находился, был им оставлен. Но дома купца он еще не оставил, а дом этот — с крепкими воротами, с прислугой, с людьми во дворе, и люди эти, как видно из показаний, прежде уже пытались его задержать. Стало быть, вопрос о непосредственной угрозе я оставляю открытым и, как лицо, ведущее следствие, настаивать на своем мнении не берусь.

Он сел, и в зале стало тихо.

Судья смотрел на меня.

— Что скажете, господин Винокуров?

Я встал. Я знал, что нужно говорить коротко, и все-таки не удержался.

— Я в тот дом приехал по делу, — сказал я. — Меня усадили за стол, напоили, а после уложили с чужой женщиной и приставили к нам фотографа — чтобы было чем меня держать. Вот только кроме девицы там же был молодой отрок, и когда я очнулся, то слышал слова фотографа, что именно его хотят под меня подложить. Я стрелял не за то, что меня опоили. Я стрелял, когда понял, чем это кончится для моего имени, что меня хотели выставить не просто падким на дам человеком, а содомитом. Это привело меня в ярость, и потому я не удержался.

Глава собрания и городской голова переглянулись, и в этом коротком взгляде было видно многое: первый уже все решил, второй еще только решал. Хотя упоминание о содомии изрядно поколебало уверенность последнего. Неужели это не вошло в материалы дела?

— Мне надобно уточнить, — сказал судья. — Господин Винокуров, что у вас на груди?

Я ответил не сразу, потому что не думал, что придется.

— Медаль «За усердие», — сказал я. — Пожалована государем императором за проект об устройстве быта помещичьих крестьян. И сверх медали дан высочайший рескрипт, которым повелено ввести мои положения в Саратовской губернии прежде прочих.

Я произнес это без всякого нажима — просто как обстоятельство, какое есть. И увидел, как судья чуть откинулся в кресле.

Городской голова в первый раз за все заседание посмотрел на меня не как на подсудимого, а как на человека, о