Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

Унтер-офицер резко обернулся в указанном направлении, а затем коротко рявкнул. Из-за мешков тут же выскочили ещё четверо фрицев. Двое из них бросились к нашей машине, а остальные заняли позиции, вскинув карабины в сторону, откуда мы приехали.

Через пару минут к ним присоединилась еще пятерка бойцов, и они рванули по дороге к месту предполагаемого размещения красных.

— Schnell! Schnell! — продолжал командовать унтер, и двое солдат рванули к открытым дверцам «Опеля».

Когда они сунулись в салон, я увидел, как один из фрицев — молодой, с веснушчатым лицом, — побледнел. Там, на переднем сиденье, с пробитой пулей головой, сидел автоматчик. А на нём, привалившись к дверце головой, тяжело дыша, лежал раненый водитель. Его форма на плече была тёмно-бурой от крови, а лицо — пепельно-серым.

— Пошевеливайтесь! Вытаскивайте их! — рявкнул унтер, и солдаты засуетились.

Водителя, аккуратно подхватив под руки, вытащили из машины и уложили прямо на землю у обочины. Раненый застонал, его голова мотнулась из стороны в сторону.

Мёртвого автоматчика вытащили следом.

— Аптечку! — крикнул унтер, и один из солдат тут же метнулся к пулемётному гнезду.

Про нас фрицы, похоже, забыли.

— Старый, опусти руки, — тихо сказал я, заметив, что старик так и стоит с поднятыми руками, хотя фрицы на него уже не обращали внимания.

Савелий медленно опустил руки, разминая затёкшие плечи. Тем временем унтер присел на корточки рядом с раненым водителем и быстро осмотрел рану. Он достал из принесённой аптечки бинт и тампон, прижал тампон к ране и начал туго бинтовать. Действовал он ловко и сноровисто — видно, что ему это не впервой.

Раненый снова застонал, и унтер, закончивший перевязку, плеснул ему в лицо водой из фляжки. Водитель приоткрыл глаза, мутные и затуманенные болью, и попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

— Жить будет, — буркнул унтер. — Только в госпиталь ему надо. Загружайте его в грузовик! Живо!

Двое солдат снова подхватили раненого и аккуратно уложили в кузов припаркованного рядом грузовика.

Унтер повернулся ко мне:

— Вы тоже полезайте, ваша машина далеко не уедет.

Я обернулся к «Опелю» — в пылу бешеной гонки я и не заметил, что один из скатов был пробит и превратился в натуральные лохмотья. Я помог Савелию залезть в кузов и запрыгнул сам. Ещё к нам присоединился тот самый веснушчатый фриц, которому унтер приказал следить за раненым водителем.

— Езжайте, — распорядился унтер. — И по дороге не останавливайтесь. После госпиталя — сразу назад!

Один из солдат забрался на водительское сиденье грузовика, мотор взревел, машина резко дёрнулась и рванула с места, взметнув облако пыли. Раненый водитель стонал на каждой кочке, и веснушчатый солдат придерживал его голову, что-то тихо бормоча по-немецки.

Ехали быстро, проскакивая посты один за другим. И вот наконец машина затормозила у двухэтажного здания из красного кирпича, в котором расположился дивизионный госпиталь.

Я соскочил из кузова на землю и помог старику, который не переставал тихо ругаться себе под нос. Фриц тоже выскочил из машины и умчался в здание. Через пару минут оттуда выскочили двое санитаров с носилками, аккуратно выгрузили раненого водителя и уложили его на носилки.

Я проводил взглядом носилки с раненым водителем, которые санитары торопливо понесли ко входу в госпиталь. Веснушчатый фриц побежал следом, что-то крича на ходу. А мы с Савелием остались стоять у грузовика. Старик медленно огляделся. Его глубоко посаженные глаза бегали по фасаду двухэтажного здания из красного кирпича и по открытым из-за жары окнам госпиталя.

— Максимка… Максим Карлович здесь? — тихо спросил он, повернувшись ко мне. Голос его был сдавленным.

— Здесь, Савелий, — кивнул я.

Старик нервно сглотнул, и его взгляд вновь побежал по окнам.

— Ну, чего стоишь, старый? — произнёс я. — Пойдём, поищем твоего молодого барина.

Внутри госпиталя пахло кровью, карболкой и лекарствами. Даже коридоры бывшей школы были набиты фрицами: вдоль стен стояли кровати, на них лежали раненые — кто забинтованный с головы до ног, кто с загипсованной рукой или ногой. Кто-то стонал, кто-то спал, кто-то просто лежал, глядя в потолок пустыми глазами. Санитары и врачи сновали туда-сюда безостановочно.

— Где его искать-то будем? — тихо спросил старик.

— Сейчас узнаем, — произнёс я, вылавливая одного из санитаров.

Тот быстро ответил на мой вопрос, махнув рукой в сторону лестницы на второй этаж.

— Пойдём, — произнёс я, вернувшись к старику. — Старший офицерский состав — на втором этаже. Там для них организованы отдельные палаты.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. На втором этаже было куда тише и чище. Здесь не лежали в коридоре, для офицеров были созданы приемлемые условия размещения, хоть и не отдельные палаты. Но их хотя бы не набивали настолько, что невозможно было развернуться.

Мы шли по коридору второго этажа, и я смотрел, как Савелий с каждым шагом всё больше сутулится, словно на плечи ему давит невидимая тяжесть.

— Здесь, — произнёс я, останавливаясь у двери в самом конце коридора.

Савелий замер. Его рука, потянувшаяся было к дверной ручке, застыла в воздухе. Старик глубоко вдохнул-выдохнул и только тогда толкнул дверь. Палата была небольшой — на три койки, но занята была только одна. На которой и лежал Вебер.

Его левая рука была перебинтована свежими бинтами. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза живые. Он смотрел в потолок, о чём-то думая, и не сразу заметил нас. А потом повернул голову и замер.

Савелий стоял в дверях, не решаясь войти. Его губы дрожали, а в глубоко посаженных глазах блестело что-то влажное. Он смотрел на Вебера так, словно видел перед собой маленького мальчика, которого когда-то качал на руках.

— Максимка… — выдохнул старик. Голос его сорвался, и он закашлялся, прижав кулак ко рту. — Простите, Максим Карлович…

Вебер сел на кровати, слегка морщась от боли и придерживая раненую руку. А потом на бледном лице появилась улыбка.

— Ты всё-таки пришёл, старый пройдоха! — засмеялся Вебер.

— А как же мне не прийти-то, барин? — Старик наконец переступил порог и засеменил к кровати. Его шаги были мелкими и какими-то торопливыми. — Как же не прийти, когда мне сказали, что ты тут лежишь, раненый…

Он подошёл к кровати и остановился, не зная, куда деть руки. Потом, не выдержав, наклонился и обхватил ладонями здоровую руку Вебера. Его пальцы — узловатые и мозолистые — сжали тонкие пальцы молодого барина, которого он, можно сказать, и воспитал.

— Живой, — прошептал Савелий, и по его щекам покатились слёзы. — Живой, слава тебе, Господи…

— Да живой я, Савелий, — мягко произнёс Вебер. — Живой. — Его