Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем
Примат субъективности приведёт культуру к провозглашению нового «чувствования», и это понятие с благодарностью воспримет и разовьёт такой неординарный человек, как Лотус де Паини[41] в ответ на всеобщее ослабление разума, мышления и чувств. Группа «Большой игры» опередит сюрреализм на мистическом пути исследования субъективности, нового чувствования и архаического мифа. Это как раз то, что Домаль назвал «обращением Реальности к своим истокам», уповая на создание сообщества, ориентированного на поиски состояния, которое описывает Бретон:
Всё сводится к мысли о том, что существует определённое состояние духа, в котором жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, передаваемое и непередаваемое, высокое и низкое перестают восприниматься как противоположности.
Но до тех пор, пока этот замысел оставался оторванным от революционной идеи целостного человека, он мог в лучшем случае преобразоваться лишь в доктрину инициации, в герметизм.
Следовательно, сюрреализм обращает внимание на творческий потенциал каждого индивида в повседневной жизни, но вместо того чтобы призывать к коллективной реализации этого потенциала путём всеобщей – а не выступающей в частных интересах – революции, он побуждает индивидуальность дважды сдать свои позиции: и в маргинальной деятельности, которая стремится спровоцировать революционный процесс с опорой на большевизм, и в общекультурных потрясениях. Отказ от возможностей субъективной реализации – возможностей, которые в ином, литературном и изобразительном контексте, поощрялись – был тесно связан с призывом к жертве (Бретон неоднократно прибегает к этой мере), к своего рода кастрации, без которой немыслимо существование иерархической власти. Те, кто хотел привнести искусство в жизнь, всего лишь назначили цену пережитому на рынке искусства. Сюрреализм не превратился следом за абстрактным искусством, экзистенциализмом, новым романом, поп-артом или хэппенингом в культурный свинарник именно благодаря тому, что Бретон, Пере, Танги и Арто – в отличие от Арагона, Элюара и Дали – беспорядочно и инстинктивно отторгают все элементы сюрреалистического течения, отрицающие их субъективность, их не поддающееся ограничениям естество. В предисловии к переизданию «Первого Манифеста» Андре Бретон выражает то, что, несомненно, чувствуют лучшие среди сюрреалистов:
Я не понимаю, почему, каким образом и как я до сих пор живу. В системе, которую я усваиваю, к которой я постепенно приспосабливаюсь – в такой системе, как сюрреализм – есть и всегда будет возможность спрятаться, но в ней нет условий, при которых я мог бы стать тем, кем хочу, сколько бы усилий я к этому ни прикладывал.
Жизненные предпочтения, когда они не направлены на литературную или изобразительную творческую деятельность, на мир образов, аналогий, метафор и многозначных слов, выливаются в зачаточную методику, в зародыш науки о человеке, лишённом позитивности, – науки, как можно меньше связанной с профессиональным подходом «учёного» и движимой желанием проводить разнообразные изыскания или же подтверждать эти опыты всевозможными свидетельствами.
Знание о человеке и его опытное исследование
Поль Нуже, представитель бельгийской сюрреалистической группы, пишет об очень важной для течения сюрреалистов проблеме:
Возьмём же самое лучшее из того, что могло быть нашим. Пусть человек идёт туда, где никогда прежде не был, испытывает то, чего никогда не испытывал, думает о том, о чём раньше никогда не думал, будет тем, кем никогда не был. Необходимо ему помочь, подвигнуть его на этот переход, подтолкнуть его к этому переломному моменту – так создадим же будоражащие произведения.
Если не учитывать уверенности в шоковой реакции на «будоражащее произведение» (возможность превращения этого произведения в товар и в приспособление для психологического воздействия сюрреализм не предусмотрит), то это высказывание с самого начала отвергает ориентир на знание в чистом виде. Когда в № 1 «Сюрреалистической революции» повторяется изречение Арагона из «Волны снов»: «Необходимо принять новую декларацию прав человека», – то подразумевается, что ни одна мысль, ни одна фантазия, ни одно выразительное средство и ни одно желание не должно оставаться в стороне от революционного проекта. Срыв подобного проекта под эгидой сталинизма и сталинских левых прихвостней свёл сюрреализм до роли накопителя всего того, что можно назвать спецэффектами человеческого. Напрасно Бретон и его друзья будут пытаться наполнить сверкающей риторикой эту кунсткамеру, которая скорее на бумаге, нежели на деле напоминает кабинеты редкостей эпохи Возрождения – им всё равно не удастся полностью изжить дух мятежнического предназначения, которым эти находки были изначально пронизаны.
«Нужно развить физическую идею революции», – это пожелание Андре Массона в «Сюрреалистической революции» (№ 3) является одновременно основным критерием человеческого вклада в процесс и выводом, который позволит разграбить и в то же время обогатить музей сюрреалистических познаний в революционный час.
И задолго до того, как Бретон поставит в мифическом абсолюте точку революции, в которой индивидуальная история соединится с коллективной, Ги Розей напишет в «Памяти Виолетты Нозьер» строчки, прозвучавшие как отклик на высказывание Андре Массона:
Наконец в ней раскрылась другая она сама
неприкасаемая
незнакомая поэтичная
сущность
Виолетты Нозьер что была убийцей
как иные бывают художниками.
Фрейд и автоматическое письмо
Важной частью сюрреализма был поиск границ, предельных форм, видов самовыражения, утверждения и разрушения человеческого феномена в рамках взаимоотношений человека с миром и в перспективе полного чувственного освобождения. С этим связан интерес к спиритизму, пристрастие к романам в стиле нуар, опыт симуляции и критическая паранойя, изучение особенностей детского восприятия и состояния безумия, исследование мира сновидений и галлюцинаций, бессознательного и подсознательного, анализ индивидуальной мифологии и мифологий так называемых примитивных народов (Мишель Лейрис, Бретон, Арто, Пере), открытие кельтской цивилизации (Маркаль, Ленгьель), увлечение алхимией и герметическими учениями, создание литературной, артистической и философской традиции, которая предотвратила забвение, клевету и очернение великих личностей в официальном культурном кругу (таких, как Лотреамон, Де Сад, Фурье, Сен-Мартен, Нуво, Паницца, Фабр д’Оливе, Рабб, Граббе, Форнере, Жарри, Шеваль, Бёклин, Монсу Дезидерио, Альтдорфер, Дойч, Граф, Мелье, Ласенер, Парацельс, Валентин, Ахим фон Арним, Льюис Кэрролл, Лир, Лихтенберг, Блейк, Метьюрин, Льюис, Вёльфли, Бриссе, Таможенник Руссо, Беттина фон Арним, португальская монахиня, Краван, Ваше, Лотус де Паини и многих других).
Влияние Фрейда, с которым Бретон познакомился в 1922 году, заметно уже на первых порах формирования течения. Когда 11 октября 1924 года по адресу улица Гренель, 15-го открывается «Бюро сюрреалистических исследований», то становится очевидным намерение группы приобщить широкую аудиторию к психоаналитическим методам, при помощи которых каждый смог бы познать глубины собственного характера и свои скрытые возможности. Искусство психоанализа, сбросившее с себя пресное терапевтическое высокомерие, и общедоступный психоанализ искусства заложили бы, по