Мировая война - Денис Старый

Даже если ученые завтра положат мне на стол работающий аппарат, хотя с нынешний развитием исследований электричества очень странно, что смогут, но я не смогу покрыть изобретением империю. А если протяну первый провод, обязательно найдется предприимчивый мужик, который решит, что медь висит вдоль дороги исключительно потому, что Господь послал ее ему на хозяйство.

Я невольно усмехнулся, представив первый телеграфный столб где-нибудь между Петербургом и Новгородом, с которого ночью аккуратно снимают половину провода, а утром местный староста с совершенно честными глазами клянется, что ничего не видел. Но смешного здесь было немного.

Техническая идея без промышленности оставалась игрушкой, а промышленность нельзя было создать одним царским указом. Нужны были рудники, заводы, химики, механики, квалифицированные рабочие и годы. Для одних направлений у нас всего этого уже достаточно. Но не для подобных завиральных идей.

Иногда знание будущего раздражало именно этим: ты прекрасно знаешь, что должно существовать, но не имеешь тысячи промежуточных ступеней, позволяющих это построить. Телефон… Радио…

— Ваше Императорское Величество!

Голос капитана вырвал меня из размышлений. Он показывал вперед, и я поднял биноклю. Над крепостью, воротам в Босфор, развевалось белое полотнище с синим крестом. Андреевский флаг.

Несколько секунд я просто смотрел, не говоря ни слова. Вот оно. Получилось. Румелихисар действительно был наш. Капитан повторил доклад, и теперь в его голосе звучало почти мальчишеское ликование. Я посмотрел на него внимательнее.

Харитон Лаптев — молодой, чересчур молодой для такого корабля, по мнению почти всего Адмиралтейства. Даже генерал-адмирал Крюйс однажды позволил себе спорить со мной, утверждая, что я доверяю один из лучших кораблей флота человеку, которому еще следовало несколько лет, а лучше так и десять, и то, если я так сильно желаю его возвысить, походить помощником капитана. Возможно, старик был прав, поэтому я и дал Лаптеву в помощники опытного датчанина, поступившего на русскую службу и на удивление быстро освоившего язык.

Но ничего не мог с собой поделать. К некоторым фамилиям у меня сохранялось совершенно иррациональное отношение. Лаптев. Суворов. Беринг. Чириков.

Люди, которых я когда-то знал только по книгам и картам, теперь стояли рядом — живые, молодые, еще не совершившие того, за что их будут помнить потомки. Иногда мне хотелось дать им шанс раньше, чем его дала настоящая история. Опасная привычка, особенно для государя, потому что знание знаменитой фамилии еще ничего не говорило о человеке, стоявшем перед тобой сейчас. Великий сын не гарантировал великого отца, будущий путешественник мог оказаться плохим капитаном, а герой учебника — погибнуть от первой же случайной пули. Но пока эта привычка оправдывалась.

С другой стороны, я же знаю, что они способны к преодолению, свершениям, обладают исключительно сильными характерами. А это уже немало.

Корабль внезапно резко накренился, и я схватился за поручень. Босфор напомнил, что даже победив турок, русские еще не победили море. Течение здесь было коварным: узкий пролив заставлял огромную массу воды ускоряться, берега ломали направление, ветер добавлял свое.

Нас заметно снесло к азиатской стороне. Матросы бросились к снастям, команды посыпались одна за другой, несколько неприятных минут корабль шел совсем не туда, куда требовалось, потом его наконец выровняли. И только тогда впереди стала видна очередь — самая настоящая очередь из десятков русских судов, казалось, что и сотен.

Военные корабли, транспорты, торговые суда, галеры, небольшие посыльные лодки — каждый хотел разгрузиться, каждому требовалось место у причала. Порт, который еще утром принадлежал султану, теперь работал на русскую армию: одни корабли подходили, другие разгружались, третьи отходили ближе к Мраморному морю, освобождая место следующим. Все двигалось, грохотало, кричало, жило.

Над Константинополем висел дым, причем уже не образный, а настоящий. В нескольких местах город горел настолько сильно, что даже отсюда были видны языки пламени. Пушки продолжали стрелять, где-то рвались снаряды, по воде несло обломки.

Я вдруг почувствовал тревогу — не страх за операцию, а страх за сам город. Константинополь был слишком велик, слишком прекрасен и слишком важен, чтобы позволить ему сгореть. Даже каменный город можно уничтожить огнем: внутри домов дерево, крыши, перекрытия, склады, масло, ткани, смола. Один пожар рождает второй, второй — третий, а в городе, где десятки тысяч людей бегут, воюют, спасаются и грабят, тушить становится некому. Если сейчас огонь выйдет из-под контроля, победителю может достаться не столица, а обугленная развалина.

Но поверх тревоги поднималось другое чувство. Сердце билось быстрее. Еще час, может быть, два — и я ступлю на землю Царьграда. Того самого Константинополя, о котором русские князья мечтали задолго до появления Российской империи.

Можно было вспомнить Вещего Олега и его щит на вратах Царьграда. Красивый образ, настолько красивый, что именно поэтому опасный. Я заставил себя отвернуться от города и посмотреть на палубу — на матросов, на пушки, на людей, которые еще могли сегодня умереть.

Нельзя примерять шкуру медведя, пока тот жив. А этот медведь был не просто жив: он был ранен, разъярен и загнан в собственную берлогу. Впереди оставалось слишком много работы, слишком много крови и слишком много способов проиграть уже почти выигранную битву.

Да с чего это я благородного, нашего, русского, Мишку, использую для образа турок. Нет, это как раз медведь пришел в логово к волку и бедная псина…

К вечеру Константинополь уже нельзя было назвать единым городом, по крайней мере я его таким больше не воспринимал. Он и без того был городом контрастов и сейчас я это отчетливо вижу. А сейчас, когда вся столица османов, рискующая уже скоро перестать быть таковой, наполнилась множеством мелких сражений… Когда за каждый дом, улицу, квартал, шли упрямые бои, город казался уже даже не лоскутным одеялом, а разорванным на лоскуты.

Каждый бой — своя история, свой фронт, свои победители и проигравшие. Это отдельный драмы и трагедии, когда погибали не только защитники или мои штурмовики, но и мирные. Это на моей совести, мой крест.

Но иначе ведь нельзя? Нет… Иначе, когда смотреть за тем, чтобы какой дом не обвалился, не устанавливать фугасы, чтобы остановить атаку турок, чтобы не жечь огнем янычар, даже если от дыма и гражданские