Мировая война - Денис Старый

Но останавливать штурм города, даже если это бы и пришло мне в голову, категорически нельзя. Уже и русской крови тут много.

Где-то наши прошли за час едва ли две сотни саженей и теперь не могли выбить янычар из большого каменного дома, превращенного в маленькую крепость; где-то штурмовая группа проскочила несколько улиц почти без сопротивления, захватила перекресток и только потом обнаружила, что слишком далеко оторвалась от соседей и теперь сама едва не оказалась в окружении.

Над крышами поднимались десятки столбов дыма, постепенно соединяясь в одну мутную пелену, через которую заходящее солнце просвечивало тусклым багровым пятном. Грохот пушек уже почти не воспринимался чем-то особенным, к нему привыкли, как привыкают к грозе, если она продолжается целый день.

Страшнее были другие звуки: частая ружейная пальба совсем рядом, треск горящих домов, колокольный звон в христианских кварталах, крики муэдзинов, неустанно призывающих правоверных к мести, вопли раненых и тот особый гул огромной людской массы, который невозможно спутать ни с чем.

Миллионный, как мне казалось сейчас, город сходил с ума, и посреди всего этого безумия высоко над дымом висели два наших наблюдательных шара, почти неподвижные на фоне вечернего неба.

Именно они давали нам то преимущество, о котором военачальник моего времени мог только усмехнуться, но которое для восемнадцатого века было почти чудом.

Тут же я, вместе с генералом Суворовым, получали актуальную информацию. Штабные офицеры двигали фигурки по огромной карте Константинополя. Все менялось очень быстро. И перелома в этой бойне пока что не было видно. Слишком уж ожесточенное сопротивление мы получали. Признаться, но неожиданно.

В порту продолжали высаживаться русские бойцы. Другие, после сложных сражений, возвращались в порт, в размещенные тут, как и на кораблях, лазареты. Уже наполовину были заполнены все большие мощности нашей медицины. Это много, очень много раненных.

Но сражение продолжалось. Полки, только что соединившиеся после высадки, тут же распадались на батальоны, батальоны — на роты, а вперед уходили небольшие штурмовые группы. Одни занимали перекресток, другие очищали выходящие на него дома, третьи двигались дальше, пока предыдущие закреплялись.

Лучших стрелков немедленно поднимали на крыши и колокольни. Иногда приходилось разбирать черепицу, иногда пробивать бойницы прямо в стенах, но через несколько минут захваченный дом превращался в опорную точку.

Сверху стрелки контролировали улицу, били по офицерам и знаменщикам, прикрывали продвижение своих и, главное, предупреждали о том, чего снизу никто увидеть не мог. Один хороший стрелок на крыше временами приносил больше пользы, чем взвод на мостовой, а несколько занятых домов позволяли держать под огнем целый квартал.

Мы вообще старались не занимать город сплошь — для этого не хватило бы и ста тысяч человек. Вместо этого Константинополь постепенно опутывался сетью наших опорных пунктов. Перекрестки, площади, большие каменные дома, склады, караван-сараи, удобные выходы к набережным становились маленькими крепостями.

Между ними оставались улицы, куда наши еще не заходили, а иногда и целые переулки с турками, но если неприятель оказывался отрезан от основных сил и не мешал продвижению, им занимались позднее. На захваченные узлы подтаскивали кухни, воду, перевязочные материалы, там собирали раненых, туда же ставили резерв.

На наиболее опасных направлениях появлялись картечницы — наверное, самое страшное оружие, которое я сумел подарить этой войне, хотя до настоящей митральезы ему было еще далеко. Никаких унитарных патронов, никакой металлической гильзы, никакой фантастической скорострельности будущего: несколько стволов на общем станке, каждый из которых приходилось заряжать обычным способом.

После залпа расчету требовалось время, и именно поэтому таскать такую машину вперед вместе с атакующей пехотой было бессмысленно. Зато на перекрестке, у ворот или в конце длинной улицы, где противник сам должен был выйти под огонь, она могла одним залпом остановить атаку. Турки это уже поняли и теперь старались прежде всего уничтожить расчеты.

Такие машинки, как и передвижные армейские каронады компенсировали не такое уж и великое численное преимущество русского десанта. Да, по все подсчетам, нас больше, чем турецкого гарнизона. Но казалось, что половина города взяла в руки оружие. И я сейчас не про кварталы, где прятались славяне, армяне, евреи и другие нетурки. Я про турецкое население.

Докладывали, что исламские муллы лично ведут свою паству в атаку. И тут все очень сложно. Не убить такого духовного лидера — это значит толпа идет за ним. Убить — создать сакральную жертву — толпа впадает в безумство и бежит на смерть с именем мученика. Такие вот толпы только что смели два наших заслона, потеряв при этом просто колоссально много людей и остановленные на второй линии.

Одну из таких позиций, куда хлынули защитники, держал прапорщик Гаврилов. Пришла ротация в крепость, что он захватил и опытных, удачливых, русских воинов, перебросили в Константинополь.

Я уже слышал о нем. Так что заинтересовался, когда это имя прозвучало вновь и опять в героическом ключе. Дам ему не только офицера, но и демонстративно чем-нибудь награжу.

— Сообщать мне постоянно, как дела у Гаврилова! — потребовал я от связиста.

Один воздушный шар работал только на мои нужды, и я мог отвлечь его. Второго такого приспособления хватало для координации общего штурма.

У Гаврилова оставалось уже семьдесят три человека из первоначальной сотни с лишним, еще девять раненых лежали во дворе занятого каменного дома, где полковой цирюльник и две непонятно откуда взявшиеся гречанки устроили перевязочный пункт.

Сам Гаврилов часа два почти не слышал левым ухом после того, как турецкая пуля ударила в стену возле головы и осколком камня рассекла ему щеку. Половину лица покрывала засохшая кровь, мундир был порван на плече, голос сорван, но позицию он удерживал важную — перекресток четырех улиц.

— Турки! Много! Больше двух сотен! — кричал наблюдатель на крыше.

— Итить его… да сколько же можно? — выругался Гаврилов, но тут же взял себя в руки.

— Соседи просра… Прорыв турок, — сообщали прапорщику.

— Окружат? — тут же спросил Гаврилов у своего человека, который отвечал за сбор сведений.

— Если только через стены научатся ходить, — усмехнулся тот.

— Отставить! — рявкнул до предела