Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Она стояла в дверях зала и не пускала меня дальше порога.

За её спиной, у сцены, стояло пианино.

— Вер, это на неделю. Комиссия приедет и уедет.

— Комиссия ко мне тоже приедет.

Тут крыть было нечем.

Я посмотрел на неё ещё секунду и заметил то, что заметил бы всякий, кто стоял на этом расстоянии: тональный крем на левой скуле лежал гуще, чем на правой. Летом, в воскресенье, в пустом клубе.

Ничего я по этому поводу не сказал.

В той жизни я один раз прошёл мимо их забора ночью, послушал и пошёл дальше, а что было с Тюриными потом, у меня в голове не отложилось никак.

— Ладно. Извини.

— Извиняю, — ответила Верка и закрыла дверь.

Занавески в итоге дали бабы.

Это оказалось не проще, а сложнее, потому что бабы дали их по одной паре из трёх дворов, и все три пары были разные.

Гнидинская была в мелкий синий цветочек и короткая. Прохоровская — тюль, старый, с прожжённой дырой в углу, которую велено было повесить дырой вниз и к стене. Третью принесла Клавдия из сельпо — плотную, зелёную, тяжёлую, из тех, что вешают в конторах, и откуда она у неё, я не спрашивал.

Каждая хозяйка пришла лично.

Каждая пришла проверить, как повесили, и каждая осталась недовольна.

— Ты чего ж её так натянул?

— А как?

— А со сборкой. Она со сборкой висеть должна. — Прохорова отобрала у меня карниз. — Дай сюда.

К обеду в доме перебывало восемь женщин, из которых пять были не при делах, а просто зашли.

Дом при этом стоял вымытый: Нина третий день ходила туда с утра и мыла, и полы там были такие, каких у меня дома отродясь не было.

Герань добывали отдельно.

Горшки нужны были на подоконники — три штуки минимум, потому что окно без герани в июне выглядит как окно, в котором никто не живёт. Герань в селе есть в каждом втором доме, и её дают охотно, и всё равно это заняло полдня.

Мокеиха дала свою.

Она дала самый большой куст, красный, старый, в жестянке из-под краски, и, отдавая, взяла с меня расписку.

— Теть Фень, какую расписку.

— Обыкновенную. Что взял и вернёшь.

— Да я на неделю!

— Вот и напиши: на неделю.

Я написал ей расписку на тетрадном листе. Она прочитала, шевеля губами, сложила вчетверо и убрала за икону.

С бельём получилось хуже всего.

Бельё на верёвке — это первое, на что смотрит любой приезжий, и висеть его должно и мужское, и женское, потому что если только женское, то жена есть, а мужа нет, и наоборот. Своего у Ганиных было мало, а то, что было, Нина уже развесила, и это выглядело как две простыни и три платка.

Проблема оказалась не в вещах.

Бабы своё бельё чужим на верёвку не дают. Тут не жадность, а что-то другое, чего я так до конца и не понял: тут и брезгливость, и примета, и «ещё чего», и всё это одновременно.

Отказали четверо.

А потом я пошёл к Гнидину.

Гнидин выслушал меня на крыльце, молча, с ребёнком на руке — младшему у него было девять месяцев, и он его таскал, потому что жена доила.

— Кальсоны, значит.

— Кальсоны. И рубаху. И что дашь.

— Очкарику.

— Ему.

Гнидин переложил ребёнка на другую руку.

— Я пять лет в очереди.

— Знаю.

— И мне за это ничего.

— И тебе за это ничего.

Он постоял, глядя мимо меня на улицу.

— А если он съедет, — спросил Гнидин, — дом мне дадут?

— Нет. Ветврачу.

— Ага. — Гнидин качнул ребёнка. — Ну вот.

И ушёл в дом, и вынес узел: двое кальсон, две рубахи, майку и полотенце.

Кальсоны были ему по росту, то есть коротковатые и широкие, а Веник был на голову выше и вдвое худее, но об этом никто в тот момент не подумал.

В воскресенье к обеду явился Мишка.

Явился он не помогать, а посмотреть, потому что по селу уже шло, что Лыткин третий день таскает по дворам бабские занавески, и Мишка не мог этого пропустить физически.

— Петь.

— Чего.

— Ты чего делаешь?

— Занавеску вешаю.

Мишка постоял, наклонив голову.

— Красиво. — Он обошёл комнату. — А чего они разные?

— Так дали.

— А чего у той дырка?

— К стене.

— Умно.

Он подержал мне стремянку, уронил молоток, наступил на карниз, был отправлен за гвоздями, вернулся через сорок минут без гвоздей и с новостью про то, что у Сорокиной телится корова.

Потом сел на подоконник и стал рассуждать.

— Я вот чего не пойму. Мы ему дом обставляем, чтоб у него дом не отобрали. А если б у него не было дома, мы б ему дом обставлять не стали.

— Не стали бы.

— Ну вот. — Мишка развёл руками. — Значит, лучше не иметь.

— Мишк.

— А что «Мишк». Я логически.

Дробота он привёл с собой, и Дробот за весь день произнёс одно слово.

Слово было «держи», и произнесено оно было в тот момент, когда карниз пошёл вниз, и карниз он удержал, а Мишка нет.

Тропинку топтали пацаны.

Их набралось человек шесть, все с велосипедами, и они за полтора часа сделали от калитки до крыльца такую тропу, будто по ней десять лет ходили за водой. Я им дал рубль на всех, и они его тут же прогуляли в сельпо на лимонад и слипшиеся конфеты.

Трава у крыльца стояла стеной, и её пришлось выкосить.

Косил я сам, литовкой, в воскресенье вечером, по росе.

Литовку мне отбил Семёныч ещё на прошлой неделе, в общей очереди, и брусок дал свой, и я минут двадцать шёл по этой траве от забора к крыльцу и обратно, и трава ложилась ровным валком, и пахло так, как пахнет только в июне и только вечером.

Спина у меня к концу разошлась и стала работать сама.

Это, наверное, звучит глупо, но за все четыре дня беготни, вранья и занавесок это были единственные двадцать минут, когда мне было по-настоящему хорошо. Я тогда впервые за лето подумал, что сенокос уже скоро, и подумал об этом с удовольствием, как