Целина от нас не убежит - Арсений Громов
Я поставил четыре блюда, по одному на каждый заход, и на каждом надписал ряд.
Счёт назначил на двадцать первое. Так у меня в апреле завелась привычка, от которой я потом не избавился до конца жизни: прежде чем радоваться средней цифре, спросить, из чего она средняя.
Совещание было пятнадцатого, в четверг, в конторе МТС: своего помещения у района для таких дел не имелось, а у станции была большая комната с картой зоны на стене.
Собрались одиннадцать председателей и Гречко. Стожаров сидел с торца, отдельно, с двумя папками.
Первый час говорили про сроки. Такой разговор все знают наизусть. Вслух произносят только то, что пойдёт в протокол.
Я почти не слушал. Я смотрел на карту.
Зона Осташинской МТС на ней разбита по хозяйствам. По каждому две цифры: пашня и то, что станция обязана сделать.
Цифры не менялись с прошлого года.
Машин стало на две меньше.
Цифры не изменились ни у кого.
Потом перешли к семенам.
Стожаров развязал первую папку.
— По району на семенную ссуду заявлено две тысячи сто сорок центнеров. Фонд к распределению — тысяча шестьсот двадцать. — Он положил руку на лист. — Дальше объяснять не надо.
Дальше объяснять и правда было не надо.
Он читал по списку: кому сколько. Мы записывали.
Никольскому — двести восемьдесят при заявленных трёхстах десяти. Заозерью — сто девяносто при трёхстах. Сухоборью — сто сорок при двухстах пяти. И так по всем восьми.
Ни одному не дали столько, сколько просил. Двоим дали больше половины. Одному — треть.
Двое переспросили. Один попробовал спорить. Ему назвали его же заявку прошлого года и спросили, куда делось то, и он замолчал.
Я в это время делал то, чего до апреля за собой не знал: считал не свою строку, а чужие. Если фонд тысяча шестьсот двадцать, а заявлено две сто сорок, то недодано пятьсот двадцать, и эти пятьсот двадцать кто-то возьмёт на себя. Взять их можно двумя способами: снять площадь или сеять реже. Первый способ виден в бумаге, второй нет.
Оттого он и предложит мне первый.
На «Пути Ильича» Стожаров остановился и поднял глаза.
— Двести десять.
— Заявлено двести шестьдесят девять.
— Двести десять. — Палец он со строки не убрал. — Возвратная, из урожая. Условия те же, что у всех: отдать в этом году, натурой, по акту.
— Всеволод Игнатьевич. Двести десять и триста семьдесят один — это пятьсот восемьдесят один. Потребность шестьсот сорок.
— Я слышал вашу цифру. — Он раскрыл вторую папку и достал оттуда лист, который, как я потом понял, приготовил заранее. — Егор Кузьмич, у вас есть выход, и выход законный. Вы снимаете с плана сто тридцать гектаров яровых и сеете то, что у вас есть. План вам корректируют по факту наличия семян, я это проведу. Никакого нарушения. Никакого срыва.
За столом стало заметно тише. Восемь человек слушали внимательно, потому что каждому из них тоже недодали.
— Сколько это будет стоить? — спросил я.
— Ничего не будет стоить. В том и дело.
— В этом году ничего. А на будущий год?
Стожаров помолчал.
— План даёт область.
— А заявку в область пишете вы. И пишете по этому году.
Он не ответил, и мне этого хватило.
— Значит, эти сто тридцать я снимаю не на год, — сказал я. — Я их снимаю на сколько-то лет вперёд, и года через два никто уже не вспомнит, что они у нас были, и в бумагах будет стоять, что хозяйство такое и есть.
— Не драматизируйте.
— Я считаю. — Я взял свою тетрадь. — Сто тридцать гектаров — это, по прошлому году, работа для сорока с лишним человек на весну и осень. Это трудодни, которых не будет начислено. Это хлеб, который не пойдёт ни в поставку, ни людям. И это, между прочим, те самые центнеры, которыми я должен отдавать вам же ссуду.
— Мне вы ничего не должны. — Обиды в этом не было никакой: так поправляют в бумаге фамилию.
— Государству. Через вас.
Он задвинул лист обратно в папку.
— Записываю: от корректировки плана отказались. Возражений по сумме ссуды нет?
— Есть. Но я её беру.
— Так и запишем.
Он записал. Потом достал маленькую тетрадь в клеёнчатой обложке — не ту, из которой читал, а свою, — и пометил в ней что-то одной строкой. Тетрадь эту я потом видел ещё дважды, и оба раза при обстоятельствах, которые мне не понравились.
Пятьдесят девять центнеров он мне не дал, и дать не мог: их не было.
На крыльце меня догнал председатель из Заозерья, мужик лет шестидесяти, которому в списке тоже недодали.
— Сто тридцать-то зря не взял.
— Почему зря?
— А ты посеешь и не уберёшь. Тебе машину когда дадут? В конце. Мне в конце, и тебе в конце. — Он закурил. — Я вот взял. Мне сняли сорок восемь гектаров, и я нынче сплю.
— И на будущий год сорок восемь не вернут.
— Так я до будущего года ещё дожить должен, — сказал он и пошёл к своей подводе.
* * *
До Никольского от Кулиг шесть вёрст. Семнадцатого мы с Пестовым поехали туда на подводе: дорога подсохла, и Серко шёл ходко.
Колхоз имени Кирова был не богаче нашего, но устроен иначе: у них меньше скота, больше пашни и две полуторки, из которых, впрочем, обе с марта стояли отписанные на район.
Председателем у них был Осип Лукич Гаранин, лет пятидесяти, сухой, в кожаной фуражке, которую он не снимал в помещении.
Про овёс он выслушал, глядя в стол, и первое, что сказал, было:
— Овёс есть. Шестьдесят три центнера свободных, я как раз считал вчера.
— Мне надо пятьдесят девять.
— Ну вот и хорошо. — Он поднял глаза. — Только деньги мне не нужны.
Это была та фраза, к которой я не готовился. Я вёз с собой всё, что мог предложить: наличные, которых почти