Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

А Тангра, значит, приморским принцем особо не восхищалась… тем более — королём… Они, наверное, мало кем могут восхищаться, наши принцессы. Нужны очень особенные парни и очень особенные обстоятельства….

Опять же: Рошер с Лэриком тыкаются, перекидываются подначками… У Лэрика тоже отношение изменилось, не иначе. И благодать теперь другая.

Я хотел им рассказать, но увидел, как Глейза проглотила зевок и снова удобно устраивается у Рошера на плече. А Лэрик прямо сказал:

— Так спать хочется, что одуреть…

— Удачно вышло, — сказал я. — Спите, я выспался как раз.

— Пусть августейшие спят, — сказал Рошер. — Я с тобой.

И автомат положил рядом.

Вместе с сумерками наступала и вечерняя прохлада, хоть, на наше счастье, было довольно тепло. Мы устроили августейших поближе к костру, рядом, они тут же и заснули в обнимку — ну и я подумал, что и Рошер потом тут же приляжет. Всё хорошо, лишь бы дождь не пошёл.

Но заря догорала на высвеченном небе, ни облачка не видать — и уже когда солнце совсем спустилось за деревья, полыхнул вдруг тёмно-кровавый какой-то отблеск. Зловещий.

— А жруны-то и бомберы здесь не летают, — тихонько сказал Рошер. — Или им ещё не время?

— Совсем стемнеет — и полетят, — сказал я. — Хорошо, что напомнил.

И оккультный щит нарисовал над нами. Чтоб гады не заметили, когда полетят.

И почти тут же мы услышали далёкий гул.

— Аэропланы, — сказал Рошер. — Чьи, интересно?

Мы так и не узнали, чьи: аэропланы не пролетели над нашей головой — над нами гул прошёл, как волна, и сошёл на нет. А через некоторое время — ещё волна.

Я попытался себе внушить, что это прибережские аэропланы, но от гула всё равно было тревожно, и Дар не то чтоб вспыхнул, но заметно приподнялся, я его чувствовал.

— Звук очень неприятный, да? — сказал я.

Рошер пожал плечами.

— Когда тихо — тогда хуже. Тут хоть ясно: машины, а не адские твари. Я вот всё пытаюсь вообразить, куда те коровы летали и что делали там… Жгли, ясно… но ведь бомберы же… как же бомбили коровы?

— Лепёшками? — хмыкнул я.

Рошер вздохнул.

— Смех смехом, а… помнишь, как город горел?

— Я «Мираж» вспомнил.

— Ну да, и «Мираж» тоже… бр-р…

Красный закат ещё догорал, когда мы услышали ещё один странный звук. По мне — даже более неприятный, чем гул аэропланов: с аэропланами-то всё было понятно хотя бы, чьи б они ни были, а тут…

Такой далёкий тяжёлый дробный топот. Где-то в глубине леса… не с той стороны, откуда мы шли — с той, в которую идём.

Мы переглянулись.

— Что это, а? — спросил Рошер и взял автомат в руки.

А у меня никаких предположений вообще.

— Лошади?

— Ты скажешь… лошади — не так. Лошади легче же…

А оно приближалось. Мне даже померещилась дрожь земли от этого звука — больше Даром, чем ногами. Вообще Дару было как-то странно: он не полыхнул, как на злое зло, но не лежал спокойно — он колол в кончиках пальцев, жар ударил в щёки, меня колотило от непонятной тревоги.

— Валим отсюда? — спросил Рошер.

— Высочеств точно надо будить, — сказал я. — Может, и валим.

Я нагнулся к Лэрику — и вдруг увидел, как тонкий побег какого-то тёмного растения медленно и осторожно, как живые пальцы, ползёт по куртке Лэрика, а второй обвивает его лодыжку.

И меня шарахнуло таким жарким ужасом, что я сначала рванул этот побег, а потом уже выдохнул:

— Лэрик, проснись!

А за побег я схватился, как за раскалённую проволоку! Он ожёг мне ладонь, я дёрнул, Лэрик попытался вскочить и плюхнулся обратно на спальник — следующая веточка, тонкая и прочная, обхватила его торс и пустила побеги, как сеть. Вскрикнула Глейза: я увидел, как такой же побег, будто человеческая рука, обнимает её за плечи, прижимая к земле. Осторожно, почти ласково.

— Что за… — Рошер схватился за автомат, совершенно инстинктивно, по-моему, автомат тут ничем помочь не мог.

И тут же непонятно откуда взявшийся побег, даже с листвой, обхватил его за плечи, прижимая руки к туловищу, стремительно и цепко. Тёмные усики обвили автомат и вырвали его так легко, будто Рошер деточка трёхлетняя.

Когда я сообразил, что следующий — было уже поздно дёргаться. Тёмные растения оплели мои ноги, ветка, гибкая и прочная, как стальной трос, обвилась вокруг талии — я ещё пытался махать руками, вообще не знал, что делать, но ещё два побега притянули мои руки к груди.

Нас всех связали растениями! Да так, что не дёрнешься! Это было очень жутко, до такой степени, что из нас вышибло дар речи, мы только смотрели друг на друга и на эти живые ветви детскими глазами, перепуганные до паники…

Но одна вещь мне в голову пришла. И я сказал:

— Ребята, кто бы он ни был — убивать нас не хочет.

— Да от этого не легче! — рявкнул Лэрик. — Заозерцы тоже не сразу хотели!

— Пусти, гадина! — дёрнулась Глейза.

Рошер рванулся изо всех сил — и очередной побег притянул его спину к валуну, рядом с которым он сидел. Я чувствовал, как Рошер напрягает мускулы, он побагровел от напряжения, но тёмные побеги ползли по нему, опутывая всё надёжнее — и их было уже слишком много.

Я не дёргался. Я уже почувствовал, что мне это не порвать, сил не хватит. А глухой топот приближался — и на поляну вдруг вынеслось…

Ростом с собаку, может, чуть побольше. Ну, с волкодава или с зайцеловку, только массивнее. Но не собака, вообще не живое! И не мёртвое… вернее…

Ну обычный чурбан! Кусок бревна, понимаешь⁈ К которому приделаны четыре лапы на винтах, а на спине… ну, на верхней части бревна — закреплён пулемёт или что… какая-то стреляющая штуковина.

Он бежал! Перебирал деревянными обрубками, как живая тварь… ладно, как поднятый труп! И остановился напротив нас.

Будто осматривал, слепой. Поводил стволом пулемёта.

— Срань Господня! — кошмарно ругнулся Лэрик.

А Рошер снова попытался вырваться — и снова зря: чем больше дёргаешься, тем сильнее держат.

Но топотал-то не чурбан — и топотали совсем уже рядом.

А я понял, что делать — именно потому что выхода-то нет! Я прокусил губу изо всех сил, в кровь, и прямо заорал мысленно: Ричард! Ричард!

Ну Сумерки же вот-вот! Услышь меня, услышь!

Мне даже ответ померещился — тень ледяной волны, дуновение такое… и тут те, кто