Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Николай Павлович, младший брат, сначала присягнул Константину.

Государственный совет тоже.

По столице разошлось имя нового императора — Константин I, человека, который находился в Варшаве и не собирался принимать корону.

Письма шли между Петербургом и Варшавой. Константин подтверждал отказ. Николай колебался не потому, что не хотел власти, а потому, что сама законность перехода престола выглядела опасно запутанной.

В эти недели Россия формально жила в странном промежутке: одному государю уже присягнули, но он не правит; другой должен принять престол, но ему ещё не присягнули.

Для тайных обществ, которые несколько лет обсуждали изменение государственного строя, это стало шансом.

14 декабря, в день новой присяги Николаю, на Сенатскую площадь вышли войска, подчинённые участникам заговора.

Кто-то из солдат верил, что защищает законного Константина. Кто-то просто выполнял приказ офицера. Руководители общества хотели заставить Сенат изменить устройство государства, отменить крепостное право, ограничить самодержавие и провозгласить политические преобразования.

Но планы начали рушиться ещё до выхода на площадь.

Назначенный диктатором Трубецкой не пришёл. Переговоры затягивались. Генерал-губернатор Петербурга Михаил Милорадович пытался убедить солдат разойтись и был смертельно ранен. К вечеру Николай приказал применить артиллерию.

Картечь закончила спор быстрее любых манифестов.

В тот день в Омске я ничего этого не знал.

Я сидел у Руднёва и спорил о том, можно ли считать снижение температуры у больного результатом лечения или обычным течением болезни.

Большая история снова произошла без меня.

* * *

Известие о смерти Александра дошло до Омска с запозданием.

Первым был траур.

Потом началась путаница.

Имя Константина прозвучало вполне официально. Кто-то уже пил за нового государя. Через некоторое время пришли другие бумаги.

Я слушал разговоры и чувствовал неприятное узнавание.

— Что с вами? — спросил Руднёв.

— Вы третий день смотрите на приказы так, будто они сейчас укусят.

Я не хотел говорить. Потом всё-таки сказал:

— Будет Николай.

Руднёв замер.

— А Константин?

— Не станет царём. Откажется. Уже отказался, наверное. Потом в Петербурге будет восстание.

Он медленно закрыл дверь.

— Какое восстание?

— Декабристы.

Слово прозвучало бессмысленно.

— Кто?

Я закрыл глаза.

И вот здесь улучшенная память сыграла со мной злую шутку.

Я помнил школьные страницы лучше, чем хотел. Сенатская площадь. Пять повешенных. Пестель, Рылеев, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин. Ссылка в Сибирь. Жёны декабристов. Пущин. Трубецкой. Черниговский полк.

Но я не помнил достаточно, чтобы что-то изменить.

Не дату смерти Александра — её я вспоминал с сомнением. Не точный состав заговорщиков. Не адреса. Не способ предотвратить события из Омска.

Я знал финал и почти ничего полезного между началом и концом.

— В Петербурге офицеры попробуют поднять войска, — сказал я. — Проиграют. Пятерых казнят. Многих отправят сюда, в Сибирь.

— Вы уверены?

— Да.

— Когда?

— Сейчас. То есть уже, может быть.

Руднёв долго молчал.

— Вот это, Михаил, и есть настоящее проклятие вашего будущего.

Я хотел возразить.

Не стал.

Весть о событиях 14 декабря дошла позже и сначала выглядела совсем не так, как в учебнике.

Не «восстание декабристов».

«Возмущение».

«Мятеж нескольких частей».

«Злоумышленники».

Официальные формулировки были сухими. Разговоры — наоборот. Одни утверждали, что бунтовщики хотели убить всю царскую семью. Другие — что солдат обманули. Третьи шептали про конституцию, хотя половина не понимала, что именно означает это слово.

Я молчал.

Особенно после того, как начальник штаба при мне сказал:

— Теперь за умниками следить будут внимательнее.

Я сразу подумал о наших тетрадях.

О деньгах после пожара.

О странных поездках.

О статье Руднёва.

О собственном теле, которое к сорока годам выглядело слишком хорошо для человека, прошедшего войны.

Впервые за долгое время я испугался не смерти.

Внимания.

Тем временем. Петербург, июль 1826 года

Следствие над участниками тайных обществ шло несколько месяцев. Допросы, очные ставки, показания, списки, попытки понять не только кто стоял на площади, но кто знал, кто говорил, кто собирался участвовать.

Летом приговоры стали окончательными.

Пятерых — Рылеева, Пестеля, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина — казнили.

Других лишали чинов, дворянства, отправляли на каторгу, поселение, рядовыми в дальние части.

3 июля по старому стилю было учреждено III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии — орган политического сыска и надзора. Одним из главных людей нового царствования стал Александр Бенкендорф.

В Петербурге государство собирало последствия мятежа в дела, приговоры и новые учреждения.

В Сибири готовились принимать людей, которых эти решения превращали из гвардейских офицеров и дворян в каторжников, ссыльных и солдат.

10 августа первые декабристы добрались до Омска.

* * *

Я увидел их случайно.

Троих мужчин провели через двор крепости под надзором. Они не выглядели героями учебника. Пыльные, уставшие после дороги, в одежде, которая плохо скрывала, что ещё недавно они носили совсем другое.

— Кто? — спросил я у писаря.

— Из декабристов. Коновницын, Цебриков и Фок. Разжалованы.

Я остановился.

Коновницын.

Фамилия что-то цепляла в памяти, но без подробностей. Цебриков — почти ничего. Фок — тоже.

И от этого встреча стала сильнее.

История в школе оставляет несколько громких фамилий. Реальная история привезла в Омск людей, о которых я почти не помнил.

Один из них посмотрел в мою сторону.

Всего секунду.

Ничего не произошло.

Я не подошёл, не назвал будущее, не сообщил, что через двести лет о них будут писать книги.

Через несколько минут их увели.

А я ещё долго стоял у стены.

После 1826 года я окончательно изменил хранение наших записей. Медицинская часть оставалась у Руднёва — чистая, понятная, пригодная для любого проверяющего. Всё, что касалось симбиота, мы переписали отдельно. Один экземпляр спрятали в доме. Второй — в месте, которое знал только я.

— Паранойя, — сказал Руднёв.

— Через сто пятьдесят лет это будет называться резервной копией.

— Звучит не менее безумно.

Но спорить не стал.

Именно в 1826 году к нам пришло первое письмо от богатой купеческой семьи из Томской губернии. Они слышали о работах Руднёва с кровью. Молодой родственник болел чахоткой. Денег у семьи было много, времени — мало.

Руднёв отложил письмо.

Я прочитал ещё раз.

Томская губерния.

На полях купеческий приказчик приписал названия нескольких мест, через которые можно было ехать.

Одно слово ничего мне не сказало.

Второе тоже.

А потом встретилось: Кия.

Я смотрел на него секунд десять.

Что-то шевельнулось в памяти.

Не карта.

Телевизор.

Документальная передача про золото.

Сибирская золотая лихорадка.

Я