Так себе гладиатор - Яна Каляева
Не знаю, кого я пыталась убедить — Ахада или саму себя. Вообще-то во «Вратах моря» электромаг Инадзума был одним из самых опасных для меня соперников, причем не столько из-за силы, сколько из-за манеры вести бой — жесткой, опасной, непредсказуемой. С большинством бойцов Дневной Арены у меня особых проблем не возникало. Они оказались здесь потому, что раз за разом проигрывали отборочные поединки и объективно были против меня слабоваты. Я давала каждому из них возможность проявить себя, показать, на что они способны, а потом эффектно, но без лишних травм побеждала. Собственно, из трех десятков боев я проиграла в четырех, и это не были не поединки, а волчатники на несколько гладиаторов; естественно, все атаковали сильнейшего бойца скоординированно. Выбивали меня первой, а потом уже сцеплялись между собой. Все правильно делали, никаких обид.
А вот с четверкой, которая пошла за Кримсон, другая история. Кастет среди них был объективно слабейшим, а вот Скиннер, Плеть и Инадзума вполне тянули как минимум на Десятку, и то и на Семерку — и наверняка попали бы туда, если бы не настроили против себя всех и их не выбили бы на последнем испытании. Это были серьезные соперники — и чертовски на меня обиженные. А выходила против них я без Ахада и с негатор-кольцом…
Ну да оно и к лучшему — не вечно же промышлять избиением младенцев!
Я вышла на песок первой, привычно улыбнулась и вскинула руки, приветствуя повскакивавших с мест зрителей. Закричала так, чтобы мой голос перекрыл многоголосый вопль толпы:
— Привет порту Касабланки! Порт — сила!
Инадзума вышел на песок. Остановился напротив меня, поправил узел на высоком хвосте и церемонно поклонился — без тени уважения, разумеется. Просто потомок самураев даже оскорбления заворачивал в красивую обертку.
Я поклонилась в ответ — нарочито глубже, чем требовалось, комично взмахнув руками. На трибунах засмеялись.
— Все такая же, — процедил Инадзума. — Превращаешь в балаган все, к чему прикасаешься.
— И ты все такой же. Приходишь в балаган с похоронной рожей!
Ударил гонг. Инадзума сорвался с места. Первый разряд прошел справа, второй взорвал песок… у моей ноги. Я легким движением уклонилась, развернулась на носке и вскинула руки, предлагая зрителям полюбоваться нами. Трибуны одобрительно загудели.
— Кривляйся, пока можешь, — бросил Инадзума.
— Завидовать дурно! Но тебя тоже заметят. Если начнешь попадать.
Он метнул молнию с обеих рук. Я пригнулась, пропуская бело-голубую вспышку над головой, и ответила коротким эфирным импульсом. Инадзума отбил его предплечьем, но я пока и не стремилась ранить его: зрителям нравился обмен ударами, особенно если каждый следующий выглядел опаснее предыдущего.
Инадзума приблизился снова, холодный и собранный — корпус прямой, подбородок опущен, движения скупы. Он атаковал внезапно, без замаха. Я отвела первый удар, от второго уклонилась и тут же отскочила в сторону: молнии потомка самураев были опасны даже при скользящем касании. Искры стекали с его пальцев, с сухим треском прыгали по песку. Я не задерживалась на месте, кружила вокруг противника, заставляя поворачиваться вслед за мной.
Инадзума резко выбросил руку. Разряд ударил туда, где я стояла мгновение назад, а я проскользнула мимо и хлопнула его ладонью по плечу — легко, почти дружески. На трибунах снова засмеялись. Он развернулся, но я уже была далеко и отправляла воздушный поцелуй зрителям.
Вот теперь японец разозлился по-настоящему! Следующая молния заставила меня броситься на песок. Инадзума не дал подняться: рванул следом, рассчитывая прижать меня к земле, но я перекатилась ему под ноги и толкнула в колено. Он пошатнулся. Я отправила импульс в грудь, однако Инадзума успел скрестить руки и устоял, прочертив пятками две глубокие борозды.
Мы замерли друг напротив друга. Он — окруженный всполохами, с эффектно выбившейся из хвоста черной прядью. Я — на одном колене, с вытянутой рукой. Для зрителей получилась отличная картинка, и я хотела задержать ее на на пару секунд.
Инадзума не позволил. Он рубанул ладонью сверху вниз. Молния вспорола воздух. Я кувыркнулась в сторону, вскочила и ответила веером мелких импульсов. Он отбил их эфирным щитом и двинулся вперед — неотвратимый, словно пердеж после бобовой каши.
Я отступала, подбрасывая ему один импульс за другим. Инадзума уверенно их разбивал, с каждым шагом все более горделиво распрямляя плечи. Он уже решил, что загнал меня. Зрители тоже начали это подозревать, и гул на трибунах изменился: теперь они искренне за меня переживали.
Что мне и требовалось! Грозный потомок самураев шел на решающий удар, его противница отступала, будто не зная, как спастись. Впервые трибуны принялись скандировать его имя… непростое имечко для грузчиков Касабланки, между прочим! Нет, вот же предатели — они здесь, чтобы любить меня!
Я врезалась спиной в барьер и сделала удивленное лицо, словно только сейчас его заметила. Инадзума усмехнулся и поднял руку. Вдоль пальцев побежали голубые нити, переплелись на запястье и собрались в ослепительный сгусток.
Я ударила эфирным импульсом в песок. Между нами взметнулась плотная стена пыли. Инадзума выпустил молнию почти вслепую, и разряд эффектно разбился о мой щит. Я отскочила от барьера, прихватила противника за рукав и помогла продолжить его же движение. Он врезался ладонями в ограждение, а я пнула его под колено. Японец вскочил и сразу атаковал снова — мощно, яростно, вкладывая всю силу. Молнии вспыхнули вокруг обеих рук. Я отступила еще на шаг, заставляя его тянуться следом.
Вот теперь он забыл о защите, а я быстро просканировала эфиром его тело, нащупала напряжение в опорной ноге и ударила под колено. Нога подломилась, но Инадзума по инерции продолжил движение. Второй удар я направила в плечо, добавляя его собственной скорости.
Он пролетел мимо меня и рухнул на песок. Тут же попытался подняться…. упрямый потомок самураев. Я обернулась и направила в него ладонь. Эфира оставалось немного, но на последний удар хватило бы. Он это понял. Замер на одном колене, тяжело дыша, глядя на меня