Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

Второе тревожит меня значительно больше первого.

Что есть граница между обманом и возможностью? Мы привыкли считать, что всякое чудо есть либо невежество наблюдателя, либо мошенничество исполнителя. Но что если существует третье — способность, загнанная в такой угол нашего незнания, что мы не можем отличить её ни от первого, ни от второго?

«Мистер Икс» не дал мне ответа. Он исчез — буквально, на глазах у двухсот человек — и оставил меня с вопросом, который я намерен обдумывать ещё долго.

Рекомендую это представление всем, кто считает себя умнее среднего. Особенно им.

Э. А. По'

— Эдгар, — подошёл к поэту Солано с газетой в руках. — Ты чего мучаешься. Попросил бы — я бы всё объяснил.

— Спасибо, но нет, — набычился поэт и отвернулся к реке. — Я должен разгадать сам.

Вирджиния взглянула на Солано и развела руками — мол, вы же его знаете.

— Что, гордость не позволяет? — усмехнулся Солано. — Ну и сиди с тайной. Тогда я Вирджинии расскажу. Вирджиния, пойдём.

Он подхватил барышню под локоток.

— Нет! — поэт немедленно развернулся. — Не надо.

— Тогда слушай сам.

— Один секрет. На мой выбор, — сдался По.

— Хорошо. Спрашивай.

По помолчал. Посмотрел на реку. Потом на Солано.

— Кролик, — сказал он наконец. — Как вы это делаете с кроликом.

Солано засмеялся.

— Серьёзно? Из всего, что ты видел — кролик?

— Остальное я ещё додумаю, — с достоинством ответил По. — А вот кролик меня действительно беспокоит.

Пришлось раскрыть тайну этого незамысловатого трюка и даже научить По делать его самостоятельно. Так они и развлекались до самой Гаваны.

От автора: в своем ТГ канале я буду выкладывать фокусы которые вошли в программу выступления. Так что подписывайтесь — https://t. me/paragvajskij_variant

Иван Долов любил Гавану. Любил её ещё с той жизни — с командировок, с душных кабинетов посольства, с вечеров в компании восточногерманских и чехословацких коллег, которые приезжали сюда убеждёнными марксистами, а через полгода уже сидели на веранде с ромом и смотрели на закат с видом людей, переставших торопиться. Место такое.

Старая Гавана 1843 года отличалась от той, что помнил Долов, не радикально. Те же улочки, тот же ритм жизни, когда всё замирало с полудня до четырёх часов. Вместо потрескавшегося асфальта, по которому шуршали лысые от времени шины старых американских автомобилей, — песчаные дороги с мощёными тротуарами. По песку не так громко цокают копыта. В остальном — то же самое.

Утро принадлежало церкви. Благочестивая часть города шла на мессу и истово молилась примерно с шести до восьми утра. После этого город переходил во власть рабочих, ремесленников и служащих. Открывались конторы и магазины. По улицам к причалам тянулись караваны телег с сахаром и прочими колониальными товарами. Где-то шёл ремонт. Активно дымили трубы всевозможных едальных заведений, ожидавших наплыва посетителей после полудня.

В полдень начинали звонить колокола городских церквей, призывая прихожан к молитве. Кто-то читал её всерьёз. Кто-то ограничивался крестным знамением. Но почти все приходили к одной и той же мысли: пора заканчивать дела, приступать к обеду и переждать жару в тенёчке.

Город почти замирал до четырёх часов дня. Впрочем, порт продолжал жить своей жизнью. Работали экипажи судов, грузчики и многочисленные чернокожие невольники. Европейские контрагенты считали сиесту досадным препятствием для бизнеса, но мнение уважаемых покупателей местным продавцам приходилось учитывать.

После четырёх часов пополудни город вновь оживал, становясь уже добычей среднего класса и элиты, которые выходили на прогулки, наносили визиты и посещали развлекательные заведения. Главным среди них был новенький, всего-то четыре года как открытый, Театр Такон. Гордость Гаваны. Крупнейший театр Нового Света, вполне сопоставимый по уровню с первоклассными театрами Европы. Акустика зала оказалась настолько удачной, что в 1912 году при строительстве нового Гранд-театра Гаваны новое роскошное здание возвели вокруг старого зала.

Владельца заведения звали дон Франсиско Марти-и-Торренс. Помимо трёх театров и цирка ему принадлежали сельские имения с множеством рабов, городская недвижимость, верфи, корабли и монополия на торговлю рыбой в Гаване. Но театр был его любимой игрушкой, и управлял он им лично.

— Ну что же. Пресса у вас отменная, — хмыкнул он, переворачивая последний листок перевода на испанский статьи в англоязычной газете. — И заработали вы, судя по всему, очень хорошие деньги.

Сеточка морщин обозначила прищур рысьих глаз магната.

— Но предоставить вам зал я не могу. Он расписан на месяц вперёд, и менять что-либо в расписании я не собираюсь. Могу предложить вам выступить в шапито Хабанеро со своей программой или в «Принсипаль». Он хоть и маленький и деревянный, но зато свободные вечера в нём есть, и я могу вам их отдать.

Солано перевел этот ответ Морле. Тот нахмурился и негромко уточнил на английском.

— Будем соглашаться? Принсипаль на триста мест вполне годится.

— Нам нужен Такон, — возразил Солано. — И мы должны собрать полный зал этого театра. Это вопрос статуса.

Морле развёл руками.

— Дон Франсиско…

— Можете называть меня дон Панчо, я не кичливый аристократ, — перебил Солано директор. — Я с самых низов поднимался и помню, как сам ловил рыбу и жарил её для докеров, чтобы заработать на жизнь.

Сказал он это с видимым удовольствием.

Солано кивнул и продолжил:

— Дон Панчо, может быть, вы позволите нам выступить днём. До вечера театр пуст, и это никому не помешает. Это принесёт вам сборы и нам позволит донести наше искусство до широкой публики.

— Днём⁈ Вы с ума сошли? В сиесту никто не пойдёт на представление. В Гаване это не принято.

— Но вам же это не помешает взять с нас положенную плату, не так ли? — улыбнулся Солано.

— Разумеется, половина кассы моя, и это не обсуждается. Но днём вы соберёте горсточку любопытствующих. И мне совершенно не интересно делить с вами ту пару сотен монет, что они оставят.

— Но если не пару сотен? Давайте договоримся на фиксированную сумму, а не на процент. Ваш риск будет полностью