Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

Савелий переступил порог первым. Я — за ним. Внутри пахло сыростью, пылью, старой бумагой, едва уловимым запахом плесени и мышиного помёта. Мы оказались в узком коридоре с низким потолком, выложенном камнем. Слева — лестница, ведущая вверх, на первый этаж. Справа — ещё один коридор, уходящий вглубь, в подвал. Прямо перед нами — ещё одна дверь, ведущая, судя по всему, в хозяйственные помещения.

— Кухня там была, — Савелий указал на дверь справа. — Кухарка Матрёна, царствие ей небесное, такой борщ варила, что пальчики оближешь. Борщ на копчёной грудинке, со сметаной домашней… — он замолчал, и в глазах его мелькнула тень. — Тридцать лет не ел такого борща…

Он толкнул дверь. Та подалась со скрипом. За ней оказалась комната, заставленная от пола до потолка деревянными стеллажами. Но не с кастрюлями и не с припасами, как было при Матрёне. На полках тесными рядами стояли пыльные книги — толстые, тонкие, в потёртых корешках, в выцветших обложках, стопки старых журналов и подшивок газет.

— А тут теперь, вишь, книжки хранят, — Савелий обвёл рукой стеллажи. — Матрёна тут борщ варила, а теперь… — Он провёл пальцем по корешкам книг, и с них поднялось облачко пыли. — Матрёна бы этого не потерпела. У неё бы тут такая небесная чистота была — хоть с пола ешь. Э-э-э… — И он махнул рукой.

Я прошёл за ним дальше по коридору, к лестнице.

— Покажу тебе, Колька, как всё тут по уму устроено раньше было.

Лестница была каменной, с коваными перилами, покрытыми пылью и ржавчиной. Мы поднялись на первый этаж и оказались в просторном холле. Вернее, в том, что когда-то было гостиным залом. Теперь же он был заставлен длинными рядами столов.

Тяжёлые, дубовые, на них — зелёные суконные скатерти. На каждом столе — массивная лампа под зелёным абажуром. За столами — стулья с высокими спинками, а вдоль стен — от пола до потолка — тянулись книжные шкафы. И на них — книги. Тысячи книг.

Толстые энциклопедии, тонкие брошюры, подшивки журналов. На корешках — выцветшие наклейки с библиотечными шифрами. А на каждом шкафу — жестяная табличка с надписью, выведенной от руки: «История», «Беллетристика», «Естественные науки», «Детский отдел».

А в центре зала, под самым потолком, висела на цепях огромная хрустальная люстра.

— Надо же, — произнёс Савелий, задрав голову, — уцелела. Тут зала была, гостевая. Карл Фридрихович тут свои приёмы устраивал. Помню, как в честь столетия победы над Бонапартом народу собралось — тьма. Музыка играла — цельный орхестр… — Он замолчал, и голос его дрогнул. Обвёл взглядом ряды библиотечных столов, заваленные пыльными книгами.

Он пошёл дальше по залу, между рядами столов. Его пальцы скользили по корешкам книг, и с каждого поднималось облачко пыли.

— А тут, — он указал на дверь слева, — кабинет баронский был. Карл Фридрихович тут обычно работали по утрам. Стол для него специальный для этого из самой Англии выписали. И кресло большое кожаное.

Старик толкнул дверь, и я увидел, что в бывшем кабинете стояли не простые сосновые стеллажи, а высокие, дубовые шкафы с резными накладками. Видно, что они стояли тут ещё при бароне — резные дубовые листья на карнизах, витые колонки по углам. Но содержимое полок было уже не баронским — простые книги в серых переплётах. Справочники, энциклопедии, словари. А на месте, где когда-то стоял дубовый стол барона, теперь стоял простой канцелярский стол с ящиками.

— И стол-то его, вишь, утащили, ироды… И кресло кожаное… — он обвёл взглядом комнату. — Поди ж теперь такое где достань…

Мы вышли из бывшего кабинета барона и пошли дальше.

— А вот туточки, — он указал на ещё одну дверь, — благородные дамы сидели, чаи гоняли, сплетничали. Куды ж бабам без этого? Хоть и благородные… А там, дальше, — он указал вглубь коридора, — столовая была. Большой стол, на двадцать персон. Скатерть белая, хрусталь, серебро. А как проходили обеды на всю семью… Батюшка во главе стола, матушка напротив. А мы, прислуга, тихо стоим у стеночки, и ждём-с, пока господа откушают. А потом — и наша очередь. Матрёна накрывает на кухне, и мы едим то же самое, что и господа, только не с хрусталя и серебра.

Он замолчал, и в глазах его блеснули слёзы.

— А теперь… — он махнул рукой. — Пойдём дальше. Наверху, — продолжал просвещать меня старикан, — спальные покои были. Баронская спальня, детская… Как раз со стороны сада… А в саду — яблони, вишни, липы. Весной — цвет, запах… А осенью — яблоки… Матрёна пекла яблочные пироги — такие, что язык проглотишь. А теперь там, поди, тоже книжки хранят.

Он замолчал, а я видел, как он сглотнул, пытаясь протолкнуть вставший в горле ком.

— А теперь… — он махнул рукой. — А какой тут винный погреб был… — мечтательно закатил глаза старикан. — Вина французские, немецкие, венгерские, итальянские. Бутылок — не счесть! И нам иногда перепадало того счастья от барских щедрот. Пойдём, поглядим, что с подвалом сталось? — предложил он.

— Веди, Сусанин, — усмехнулся я.

Подвал был большим, с низким потолком, с каменными стенами, покрытыми влагой и плесенью. Очень похож на тот, в котором мы с Вебером нашли припрятанные драгоценности. И который грёбаный фриц просрал, не без моей, правда, помощи.

Но теперь в подвале стояли не бочки с вином и не висели окорока — вдоль стен громоздились стеллажи, покрытые пылью и паутиной. На них красовались надписи: «Архив городского вестника», «Подшивки газет 1918–1930 гг.». Видно, что библиотека использовала подвал как хранилище библиотечных фондов. А на стене красовался выцветший плакат, написанный ещё дореволюционным стилем: «Книга — лучшее оружіе въ борьбѣ за свѣтлое будущее». И никаким коллекционным вином тут нынче не пахло.

— Комиссары все запасы вылакали, — констатировал старик.

Он замолчал, и в подвале повисла тишина. Только где-то в углу капала вода, мерно, как метроном.