Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

— Добрый вечер, господа. — Он отложил лист и посмотрел на нас с легким удивлением. — Слава, ты не предупреждал, что ждешь гостей. Представь нас, будь любезен.

— Видите? — просипел Вячеслав за нашими спинами. — Видите же?.. скажите, что видите!

Договорить он не смог: издал тонкий звук и осел бы на пол, не подставь Сема ему локоть.

Смотрел я при этом не на него, а на хозяина кабинета. Сходство было такое, что гадать не приходилось: тот же лоб, та же тяжесть подбородка, только морщин больше и виски седые. Отец. Тот самый, умерший четвертый год назад.

В этом мире уже скоро должен был подойти к концу мой второй год, но покойников, читающих деловую переписку, я в нем до сих пор не встречал.

Зато я увидел кое-что другое. Фоновое чувство маны, с третьим рангом ставшее постоянным, а с помощью перстня невероятно точным, тянуло вверх: над потолком кабинета, аккурат над столом, ровным пятном выделялся работающий артефакт.

Я скользнул по «хозяину кабинета» тонким вниманием перстня. Свет лампы ложился на него правильно, воротничок дышал в такт словам. Прекрасная работа: живая картинка в полный рост, посаженная за настоящий стол. Но это очевидно был не человек, а лишь его иллюзия.

«Под потолком прибор, за столом проекция. Отвечает вживую, значит, на том конце сидит человек. И лицо на нем, готов спорить, чужое: прибор одевает его во внешность покойного».

[Переговорный иллюзион, милый. Мы уже находили один, давным-давно, на речном вокзале. Ох, кажется, будто это было в другой жизни. Только над этим поработали: чужую внешность поверх собеседника иллюзионы вроде как рисовать не умели. Какая же мерзкая шутка.]

«Вот и я так думаю».

— Так что же, Слава? — Мужчина за столом сложил руки поверх бумаг. — Кто твои гости?

— Прошу простить за поздний час, — сказал я, пока Вячеслав хватал воздух ртом. — Воронов, страховое дело. Ваш сын заказал опись имущества, вот, обходим дом.

— Опись? — Он нахмурился. — Слава, отчего я узнаю об этом последним? И что ты держишь людей на пороге: вели подать чаю, время позднее, господа с дороги.

Отвечать Вячеслав не был способен, да этого и не требовалось. Я уже услышал все, что хотел: собеседник держал разговор легко, без заминок. На том конце сидел кто-то очень неглупый.

Но разгадывать шутку при шутнике было бы недальновидно.

— А я прошу прощения, вы?

— Я? — он очень натурально сыграл возмущение. — Семен Семенович, отец Вячеслава и хозяин дома. А кто спрашивает? Назовитесь!

Я отступил на полшага, наткнулся спиной на кресло у двери и позволил голосу сорваться:

— Вон! Все вон отсюда, быстро!

Я вытолкал Вячеслава в коридор, Сема шагнул следом, и я прикрыл дверь, не прощаясь.

[Очень убедительно, милый. Я бы поверила.]

Вячеслав трясся у стены.

— Вы… вы видели? Скажите, что видели! Это же он. Это отец! Живой!

— Видел, — шепнул я. — Тихо. Это не ваш отец. Где у вас чердак?

— При чем тут… — Он осекся под моим взглядом и показал дрожащим пальцем в дальний конец коридора. — Там. Люк за карнизом, нужно потянуть за шнур.

Шнур висел за складкой гардины, неприметный, в цвет стены. Потянув, я откинул из потолка лесенку. Наверху, под самой крышей, пахло пылью и холодом. Сема подсадил Вячеслава, забрался сам и пригнулся под стропилами.

Прибор стоял над кабинетом, чуть поднятый над полом и прикрученный к балке струбцинами: ящик мореного дерева с латунными горловинами линз, глядящими вниз. От ящика ощутимо тянуло рабочей маной.

Я повел над крышкой ладонью с перстнем: в родное плетение контуров был врезан посторонний блок. Швы этой врезки царапали восприятие, как заусенцы на полировке. Кустарная работа, хотя и довольно умелая.

— Что это? — прошептал Вячеслав.

— Переговорный иллюзион. — Я присел рядом с прибором. — Редкая вещь, штучная. Работает парой: второй такой же стоит сейчас где-то в городе, и перед ним сидит живой человек. Прибор передает его сюда, в ваш кабинет, а по дороге одевает в чужую внешность. В вашем случае в отцовскую.

Вячеслав слушал, приоткрыв рот. Осознание доходило до него медленно, зато целиком: бледность сошла, а пальцы сжались в кулаки.

— То есть… это розыгрыш? Да я его… да я…

— Тише. — Я придержал его за локоть. — Вдруг услышит. Сейчас мы узнаем, кто это у нас такой веселый.

Чехол, похожий на портсигар, я с некоторых пор возил на выезды в нагрудном кармане. Внутри, на бархатной подкладке, спал мотылек. На моей ладони он ожил, развернул крылья, и жемчужина между ними налилась розовым.

— Красивый, как всегда, — вздохнул Сема.

— И работящий. — Я поднес мотылька к прибору. — Связь живая, след жирный. Возьмет.

Мотылек снялся с ладони, очертил над ящиком круг и вылетел в слуховое окно. Я проводил его взглядом до соседней крыши.

— Так, Вячеслав. Теперь ваша часть работы. Мы уходим, а вы остаетесь. Спуститесь на первый этаж и гремите: посудой, дверями, чем хотите. Наверх не поднимайтесь. Можете ругать нас в голос: сбежали, мол, помощнички, бросили одного. Чем громче и обиднее, тем лучше.

— Зачем это?

— Затем, чтобы человек на том конце сидел на месте и продолжал играть свой спектакль, ожидая, что вы можете вернуться в кабинет.

— А если он… — Вячеслав покосился на люк. — Если он спустится?

— Не спустится. Ему из кабинета ходу нет. — Я показал на струбцины. — Гремите смело. Оборвет связь, и искать его придется куда дольше.

— А вы куда?

— А мы, — я отряхнул колени, — нанесем ответный визит вашему батюшке.

Мотылек ждал нас за воротами, вычерчивая круги под фонарем. Стоило нам выйти, он снялся с места и потянул вдоль улицы, невысоко, вровень с карнизами. На перекрестках он придерживался, присаживался на водосток и ждал, пока мы нагоним.

След вел обратно к городу, но не к центру, а вбок, в сторону товарной станции. Фонари здесь стояли реже, улицы сузились, и шаги Семы отдавались в тишине на весь квартал. Через полчаса хода мотылек свернул в последний раз и завис у подъезда старого жилого дома в четыре этажа: штукатурка в потеках, водосток перекошен, в окнах