Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Она начала писать. Кнопки нажимались трудно. Ошибалась. Стирала. Писала снова. Павел не смотрел. Это было не для него. Но телефон лежал на столе, и когда она закончила, экран оказался виден.

«Суп был для тебя. Я тоже дура.»

Вера посмотрела на сообщение. Потом нажала «отправить». Телефон несколько секунд думал. Потом выдал: «Сообщение не отправлено».

Вера горько усмехнулась.

— Даже техника против.

— Ничего, — сказал Семён. — Главное иногда не доставить. Главное — не оставить внутри.

Она положила телефон в пакет. Потом достала принесённую банку. Стеклянную, завёрнутую в полотенце. Суп был ещё чуть тёплый. Вера смотрела на него растерянно.

— Я не знаю, что с ним делать.

Павел тоже не знал. Вынести? Выбросить? Оставить? Домой везти суп, сваренный для мёртвого отца, казалось слишком жестоким.

Семён взял банку.

— Пойдёмте.

— Куда?

— К окну.

Они вышли из комнаты. Павел пошёл с ними. Уже не потому, что его кто-то толкал взглядом. Просто пошёл. В конце коридора было большое окно, под которым обычно курили бы, если бы можно было, но нельзя было, поэтому люди просто стояли и смотрели во двор с выражением тех, кто мысленно всё равно курит. Семён открыл форточку. Она заскрипела, но открылась. Вера удивлённо посмотрела на него.

— Она же не открывалась.

— Всё когда-нибудь открывается, если достаточно долго терпеть скрип.

Семён передал ей банку. Внизу, во дворе, у служебного входа стояла лавочка. На лавочке никого не было. Мартовский воздух вошёл в коридор холодный, мокрый, живой. Вера открыла банку. Запах супа сразу разлился вокруг: курица, морковь, лапша, лавровый лист, дом. Несколько проходящих мимо людей обернулись. Больница пахла лекарствами, а тут вдруг пахнуло кухней, где кто-то ещё верит, что человека можно удержать горячим бульоном.

— Вы предлагаете вылить? — спросила Вера.

— Нет, — сказал Семён. — Попрощаться.

Она стояла с банкой у окна. Руки дрожали. Потом она тихо сказала:

— Пап, суп нормальный. Ешь уже.

И вдруг улыбнулась сквозь слёзы. Настояще. По-дочернему. Потом закрыла банку.

— Не могу вылить.

— И не надо, — сказал Павел.

Она посмотрела на него.

— Можно я оставлю его кому-нибудь? Ну… здесь. Может, кто-то из родственников сидит голодный. Или санитар. Или…

— Можно, — сказал Павел.

Семён кашлянул.

— Санитар согласен рассмотреть кандидатуру.

Вера впервые посмотрела на него почти с теплом.

— Вы будете есть суп моего отца?

— Нет. Ваш. Но в честь него буду ворчать, что соли мало.

Она засмеялась. Тихо. Неровно. Но засмеялась.

В коридоре появился Борисыч. Увидел банку, оживился.

— Это что у нас?

— Суп, — сказал Семён.

— Суп в больнице — предмет повышенной важности. Его надо зарегистрировать.

— Поздно. Он уже прошёл духовную экспертизу.

— Семён, вы опять своими словами людей пугаете?

— Уже меньше.

Борисыч посмотрел на Веру, сразу всё понял не умом, а той частью, которая осталась у него после жены, матери и ночных дежурств.

— Ваш отец? — спросил он тихо.

— Да.

— Царствие ему… — Борисыч замолчал, не договорив. — Хороший был?

Вера подумала.

— Разный.

— Значит, настоящий.

Она кивнула.

Когда Вера уже спускалась по лестнице, Павел догнал её у выхода.

— Вера Григорьевна.

Она остановилась.

— Да?

Он не знал, зачем догнал. Уже извинился. Уже сказал правду. Уже сделал всё, что могло быть сделано после непоправимого, а непоправимое тем и мерзко, что после него всегда остаётся слишком много жестов, которые выглядят как попытка подкрасить обломки.

— Я хотел сказать… — начал он и остановился.

Вера ждала.

— Ваш отец говорил, что вы взяли его характер. Он сказал это так, будто гордился.

Она посмотрела на него. В глазах снова появилась вода, но уже не та, что ломает, а та, что просто подтверждает: живой человек слышит живого человека.

— Он бы сказал: «Не выдумывайте», — произнесла она.

— Наверное.

— Но спасибо.

Она уже взялась за ручку двери, потом обернулась.

— Доктор.

— Да?

— В следующий раз звоните.

Павел кивнул.

— Да.

— Не утром.

— Не утром.

Она ушла. Дверь закрылась. Через стекло было видно, как она стоит на крыльце больницы, не сразу двигаясь дальше. Держит пакет с вещами отца, смотрит в серый двор. Потом достаёт телефон — уже свой, современный, большой — и кому-то звонит. Может, мужу. Может, подруге. Может, никому, просто проверяет, что связь есть. Потом уходит.

Павел вернулся на третий этаж. У автомата стоял Семён с пустым контейнером из-под супа.

— Соли мало, — сказал он.

— Я знаю.

— Хороший суп.

— Да.

— Хорошая дочь.

— Да.

— Хороший врач.

Павел посмотрел на него резко.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что хороший врач позвонил бы.

Семён кивнул.

— Тогда живой врач.

Павел ничего не ответил. Это слово оказалось точнее и тяжелее. Хороший — слишком чистое. Живой — с ошибками, с поздними звонками, с недосоленным супом, с попытками сказать правду там, где раньше он бы спрятался за карту.

Он пошёл по коридору. В кармане снова звякнули монеты от автомата. В другом кармане лежал телефон. На экране было новое сообщение от Ольги: «Вчера ты впервые говорил не как врач».

Павел остановился у окна. Прочитал. Потом убрал телефон, не отвечая сразу. Не потому, что хотел отложить. Просто некоторые слова нужно сначала прожить, чтобы не испортить ответом.

Внизу, у служебного входа, Вера переходила двор. Пакет с вещами качался у неё в руке. На секунду ветер надул её зелёную куртку, и она стала похожа на человека, который несёт не вещи умершего отца, а целую упрямую, ворчливую, недосоленную любовь, которую теперь придётся как-то донести домой.

Павел стоял и смотрел, пока она не скрылась за воротами. Потом повернулся к палатам. Его снова позвали:

— Доктор!

Он пошёл. Но теперь в этом слове ему слышался не только вызов. Иногда оно звучало как просьба: не проходи мимо, пока ещё не утро.

Автомат с кофе в холле третьего этажа врал людям честнее большинства врачей. На его блестящем боку было написано «КАПУЧИНО», «ЛАТТЕ», «АМЕРИКАНО», «ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД» и ещё несколько слов, придуманных где-то в мире, где люди сидели у больших окон, надевали чистые свитера и обсуждали планы на