Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Надя произнесла это ровно. Слишком ровно. Так говорят фразу, которую уже тысячу раз повторили в голове, но она всё равно каждый раз оставляет ожог.

— А он? — спросил Павел.

— А он сказал: «Ну хоть чем-то я в твоей жизни поучаствовал». И положил трубку.

Борисыч тихо выдохнул.

— Сильно.

— Он умел. У нас в семье вообще не разговаривали. У нас стреляли словами и потом ходили с видом, что это салют.

— После этого не виделись? — спросил Павел.

— Я пару раз приезжала. Он не открывал. Потом через соседку передал ключи. Сказал, чтобы я забрала своё барахло и больше не изображала дочь по расписанию. Я ключи не взяла.

— А сейчас?

— Сейчас он живёт один. Соседка иногда звонит. Говорит, что он вредный, ходит плохо, но держится. Я отвечаю: «Спасибо, если что — звоните». Вот такая я прекрасная дочь. На работе всем воду принесу, дома отца через соседку наблюдаю.

— Вы хотите к нему? — спросил Семён.

— Нет.

— Врёте.

— Хочу, — сказала Надя почти зло. — И не хочу. Одновременно. Вас устроит такой человеческий бардак? Или вы сейчас достанете из кармана мудрую тряпку и всё протрёте?

Семён посмотрел на свою тряпку.

— Эта не поможет. Она только пыль берёт. Родительские обиды хуже. Их если тереть, они сначала сильнее пахнут.

Борисыч хмыкнул.

— Золотые слова. У меня мать до смерти обижалась, что я женился не на той. Потом умерла жена, мать тоже умерла, а я всё думаю: может, и правда не на той? Вот зачем покойники продолжают спорить, когда их уже нет? Несправедливо.

— Они не спорят, — сказал Семён. — Это вы продолжаете.

Борисыч хотел возмутиться, но не нашёл, чем. Положил бутерброд в рот и стал жевать с видом человека, который временно отступает по стратегическим причинам.

— Позвоните, — сказал Павел.

Надя посмотрела на него с усталым удивлением.

— Вы теперь всем советуете звонить?

Вопрос был безжалостный, но не злой. Павел принял. Ему даже показалось, что он заслужил эту фразу и ещё несколько сверху.

— Да, — сказал он. — Похоже, теперь да.

— А если он не возьмёт?

— Тогда хотя бы автомат не заберёт сдачу.

Она почти улыбнулась.

— Очень слабая шутка.

— Я врач. У меня нет лицензии на сильные.

Семён неожиданно рассмеялся. Борисыч тоже. Надя смотрела на Павла пару секунд, потом достала телефон. Не сразу. Сначала рука легла на карман, потом ушла, потом вернулась. В этом движении было восемь лет. Все её смены, чужие отцы, чужие матери, чужие старики, чужие стаканы воды, чужие просьбы «дочка, поправь подушку», на которые она отзывалась быстрее, чем на собственную кровь.

— Не буду я при вас, — сказала она.

— Идите к окну, — сказал Семён. — Там связь лучше.

— С чего вы взяли?

— Надо же было что-то приличное придумать.

Надя ушла к окну в конце холла. Встала боком, чтобы никто не видел лица. Нажала вызов. Телефон у уха. Плечи прямые. Слишком прямые. Через несколько секунд она опустила руку.

— Не отвечает? — спросил Павел.

— Номер недоступен.

— Бывает.

Она кивнула. Слишком быстро.

— Конечно. Он мог выключить. Мог спать. Мог забыть зарядить. Мог выбросить телефон из принципа. У него богатая внутренняя жизнь, когда надо испортить мне нервы.

— Попробуйте соседке.

Надя посмотрела на телефон. Потом набрала другой номер.

На этот раз ответили почти сразу. Надя слушала. Лицо её менялось очень медленно. Сначала раздражение, потом непонимание, потом что-то острое, детское, испуганное. Павел сделал шаг к ней, но остановился. Она сказала:

— Когда?

Пауза.

— Почему мне не позвонили?

Пауза.

— Нет, я не... Я сейчас.

Она отключилась. Некоторое время стояла у окна, глядя в чёрное стекло. Потом повернулась.

— Его вчера забрали.

— Куда? — спросил Павел.

— В травматологию. Упал у подъезда. Соседка думала, мне позвонили из приёмного. Они нашли в телефоне мой номер, но он подписан не «дочь», а «не звонить». Наверное, решили не надо.

Борисыч тихо сказал:

— Вот старый партизан.

Надя пошла к лифту. Не побежала. Надя вообще не бегала, если только человек не синел на глазах. Она пошла очень быстро, но собранно. Павел двинулся за ней.

— Я с вами.

— Не надо.

— Надя.

Она остановилась.

— Я сказала, не надо. Я сама.

— Вы не обязаны сама.

Эта фраза прозвучала странно. Слишком просто. Слишком не по-больничному. Надя посмотрела на Павла, и он увидел в её глазах не слёзы, а более страшное: привычку не плакать.

— Павел Андреевич, — сказала она тихо. — Я восемь лет сама. Уже почти навык.

Лифт приехал. Двери открылись. Она вошла. Перед тем как двери закрылись, Семён шагнул внутрь с ведром.

— Я тоже в травматологию.

— Зачем? — спросила Надя.

— Там пол грязный.

— Семён.

— Надежда Михайловна, — сказал он почти мягко. — Пол всегда грязный там, где человек слишком долго не приходил.

Двери закрылись.

Через два дня Михаил Ильич всё ещё лежал в травматологии и уже успел поссориться с тремя медсёстрами, врачом, соседом по палате, гипсовой повязкой и больничной кашей, которая, по его словам, «оскорбляла овёс как вид». В телефоне дочери он по-прежнему значился двумя словами: «не звонить».

Надя пришла к нему после смены с пакетом еды. В пакете были суп в контейнере, хлеб, творог, яблоки, соль в маленьком пластиковом контейнере, потому что отец требовал соль так, будто от неё зависела независимость государства, и чистая футболка. Она шла по коридору травматологии быстро, как всегда, но Павел Сомов, случайно оказавшийся рядом из-за консультации, заметил, что в этой скорости есть не только усталость. Там был страх. Надя умела идти к пациентам. К отцу она шла как к неприятному диагнозу, который слишком долго откладывала.

— Вы не обязаны со мной, — сказала она Павлу, не глядя.

— Я иду к врачу по Королёву.

— Королёв в другой стороне.

— Значит, сначала ошибусь.

Она посмотрела на него боком.

— Павел Андреевич, вы после появления Семёна стали хуже врать.

— Это профессиональное осложнение.

— Лечится?

— Надеюсь, нет.

Она почти улыбнулась, но сразу спрятала улыбку, как лишнюю вещь в карман. У двери палаты остановилась. Вдохнула. Павел заметил, как она поправила пучок, хотя он был идеальным. Люди часто поправляют