Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

отпуск. В городской больнице эти слова звучали как издевательство. Здесь автомат выдавал не кофе, а жидкое доказательство того, что человек способен привыкнуть ко всему: к горечи, к кипятку, к пластиковому стаканчику, который обжигает пальцы, к тому, что сдачу он, скорее всего, не вернёт. В этом была почти религиозная последовательность. Ты подходишь, вставляешь деньги, выбираешь надежду, слышишь внутри железное хрипение, получаешь коричневую жидкость и понимаешь: мир опять взял больше, чем обещал, и выдал меньше, чем должен.

К автомату все приходили по ночам. Днём люди ещё держались на обязанностях: обход, перевязки, анализы, звонки, супы в банках, бахилы, вопросы заведующей, «а где тут туалет?», «а можно передачу?», «а когда врач?». Днём человек был занят ролью. Ночью роль сползала, как плохо завязанный бинт. Врач становился усталым мужчиной с серым лицом. Медсестра — женщиной, у которой дома давно не мыты окна и не отвечен один важный звонок. Родственник — ребёнком, которому страшно без мамы, даже если ему пятьдесят два и у него свой отдел продаж. Охранник — вдовцом, который слишком громко запрещает людям проходить, потому что однажды его самого не пустили. Автомат стоял у стены, мигал красной лампочкой и принимал всех без очереди, если, конечно, внутри не застревал стаканчик.

В ту ночь стаканчик застрял почти сразу. Первой пострадавшей оказалась Надя, старшая медсестра отделения, женщина тридцати семи лет с тугим пучком, быстрыми руками и лицом, на котором усталость сидела не как гость, а как прописанная родственница. Надя умела ставить катетер в вену, которую другие даже не находили, могла одним взглядом заставить молчать родственника, нарушившего режим, знала, где лежит запасной ключ от процедурной, кто из врачей забывает подписывать назначения, кто из пациентов тайком ест то, что ему нельзя, и какой лифт сегодня лучше не вызывать, потому что он зависает между вторым и третьим и начинает гудеть, как обиженный бык. Но с автоматом она была бессильна. Она сунула купюру, нажала «АМЕРИКАНО», автомат задумался, зажужжал, как старик перед ответом на неудобный вопрос, потом выплюнул тонкую струйку кофе прямо в пустоту. Стаканчик не выпал.

— Вот ведь гадство, — сказала Надя. Без мата, но так выразительно, что слово само почувствовало, чего его лишили.

— Надежда Михайловна, — сказал он с ленивым удовольствием, — вы его ласково попросите. Женщина же. У вас подход.

— Борисыч, если я сейчас к нему подойду с подходом, он будет выдавать кофе через травматологию.

— Агрессивная вы. Поэтому и не замужем.

— Я не замужем, потому что у меня хороший вкус.

— Хороший вкус к чему? К ночным сменам?

Надя повернулась к нему и посмотрела так, что Борисыч быстро занялся бутербродом. Спорить с Надей было опасно. Она не кричала. Она просто умела сказать «Борисыч» таким тоном, что человек вспоминал все свои мелкие грехи, включая украденные в пятом классе семечки.

— Не тратьте деньги, — сказала Надя. — Он опять пьёт за чужой счёт.

— Кто?

— Автомат.

Павел посмотрел на аппарат. На дисплее уныло светилось: «ПРИЯТНОГО НАПИТКА». Под соплом образовалась маленькая лужица. Пластикового стаканчика не было. Пахло жжёным порошком и унижением.

— Может, стаканчики закончились.

— Не закончились. Он их прячет. Как некоторые врачи — сочувствие.

Борисыч хрюкнул в бутерброд.

Павел посмотрел на Надю.

— Это сейчас в мой адрес?

— В адрес автомата, Павел Андреевич. Но если вы узнали себя, я не виновата.

— Вы спали? — спросила она.

— Я врач.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Ели?

— Яблоко.

— Это не еда.

— Мама сказала поесть.

Надя приподняла бровь.

— Ого. У вас появилась мама?

— Она всегда была.

— Не у всех это заметно.

Борисыч снова поднял голову. Тема матерей в больнице действовала на людей странно. Даже самые грубые начинали жевать медленнее.

— Мамы, — сказал он, — это отдельное ведомство. Им бы печати выдать и форму. Моя покойная могла по телефону понять, что я без шапки. Я уже седой был, усы, пузо, форма, а она: «Боря, ты опять голову застудишь». Я говорю: «Мам, мне сорок восемь». А она: «Вот именно, старый стал, берегись». Женщины, Надежда Михайловна, всё знают.

— Кроме того, когда нужно оставить человека в покое, — сказала Надя.

— Это вы про свою?

Надя не ответила. И этого было достаточно, чтобы Павел услышал: попали. У Нади был такой тип молчания — не пустой, а как плотно закрытая дверь, за которой кто-то стоит с другой стороны и тоже молчит.

Надя вдруг сказала:

— У меня отец в больницах автоматов не переносил. Говорил, что кофе должен быть из турки, а не из железного шкафа с депрессией.

Она произнесла это почти случайно, но сама сразу пожалела. Лицо закрылось. Павел заметил. Семён тоже. Борисыч, к его чести, не полез с вопросами, хотя обычно лез везде, где видел слабое место, как сквозняк в плохо закрытую форточку.

— Живой? — спросил Семён.

Надя посмотрела на него резко.

— Отец?

— Нет, Пушкин. Конечно отец.

— Живой.

— Тогда почему говорите о нём как о покойнике?

Надя взяла у Павла стакан кофе прямо из рук, сделала глоток, поморщилась и вернула.

— Потому что некоторые живые люди умеют быть покойниками лучше мёртвых.

— Это талант.

— Это семья.

Павел тихо сказал:

— Надя.

— Не надо, Павел Андреевич.

— Я ничего не сказал.

— И правильно.

— Мы с ним не разговариваем восемь лет, — сказала она наконец. — Семь. Нет, восемь. Я уже сбилась. Сначала считала. Потом перестала. Очень удобно, кстати. Перестаёшь считать — и вроде бы не так стыдно.

Борисыч сел обратно на стул. Бутерброд лежал у него на колене, забытый и оскорблённый.

— Поссорились? — спросил Павел.

— Нет, станцевали вальс на выпускном и разошлись друзьями.

— Надя.

— Поссорились, конечно. Он всегда был тяжёлый. Не плохой. Тяжёлый. Как старый шкаф, который всем мешает, но выкинуть жалко, потому что в нём фотографии. Мама умерла, он стал совсем невыносимым. Звонил каждый день, требовал, чтобы я приезжала, проверяла лекарства, готовила, убирала. Я работала сутками. Я и так здесь стариков поднимала, мыла, кормила, успокаивала, выслушивала. А дома меня ждал ещё один старик, который вместо «спасибо» говорил: «Соль опять не та». И однажды я не выдержала.

Она посмотрела на автомат, будто рассказывала ему, а не людям.

— Что сказали? — спросил Семён.

— Что он