Боярин из пустошей - Евсей Рылов

Глава 7

Аукцион

'Бабло победит зло

Ба-ба-бабло победит зло…'

группа Ундервуд

— … просто не слыхано! Этот, ва́рвар, этот… сатра́п! — Аполинарий Аполлонович Морозов весь раскраснелся.

Он был среднего роста, пухленький и лощёный. При этом так усердно помадил свои усы, что стал похож на памятник Денису Давыдову в Митрополичьем саду. Поверх пиджака, несколько небрежно одетого на льняную сорочку в клеточку, господин Морозов повязывал дорогой шёлковый шарф.

— Можете ли вы представить себе подобное, милая моя Глафира Никитична! — распалялся свежеуволенный преподаватель изящных искусств. Он вернулся в Петроград и теперь ходил по гостям, поливая отборнейшими помоями новые порядки в Выборгской академии.

— Громов расформировал кафедру культурологии, сократил часы эстетики, закрыл историю моды, как предмет, в пользу рукопашного боя и мужланского материаловедения.

А немагическая артефакторика! Зачем, зачем аристократии копаться в грязном хламе, который притаскивают вонючие сталкеры⁈ — искусствоведа всего трясло.

— Помилуйте, сударь мой, — не удержался Прохор Фёдорович.

Они с женой Прасковьей Федотовной пришли повидаться с Глафирой Никитичной Вяхиревой, давней их подругой ещё по тем временам, когда они соседствовали на Васильевском острове, а сам Прохор Фёдорович будто бы служил вместе с покойным Фридрихом Карловичем в управлении снабжения.

На самом же деле оба они тогда курировали сталкерские кланы, но мои дорогие читатели об этом, конечно же, не слышали и не услышат.

— Вы что-то путаете, Ва́рвар А́нгелович успешно руководит Политехническим университетом вот уже более десяти лет.

А насчёт Выборгской академии я вас совершенно не понимаю. Это уважаемое заведение отродясь подготавливало к военной службе, а хабароведение и вообще всегда было изюминкой тамошнего образования. Я согласен, что молодёжь должна всесторонне развиваться…

— Нет, это вы, сударь мой, Прохор Фёдорович, не понимаете! — перебил Аполлинарий Аполлонович. — Академия в первую очередь, заведение для аристократов, а уже потом всё остальное…

— А я вот всегда думала, что второе сословие в главную очередь воинское, а всё остальное уже потом, — вклинилась в разговор Глафира Никитична.

Это была немолодая дама, которая, несмотря на годы, сохранила природную красоту. Сегодня она надела серое домашнее платье, поверх него она повязала белый передник, на котором в идеальном беспорядке расположились следы муки. Ведь она испекла, любимый её покойным мужем франкский пирог с сахарной посыпкой, а готовить его она не позволила бы никому на свете.

— Вот и Фридрих Карлович мой, всю жизнь верою и правдой служил императору и русскому народу. Ни ратного, ни иного труда никогда не боялся. А то, что прямой был, как стрела, так-то для настоящего мужчины только благо. Он, кстати, их величество Анастасию ещё ребёнком имел счастье лицезреть…

— Их высочество, — не выдержал Аполлинарий Аполлонович. — На царство её пока никто не выкликал! — сказано это было предельно жёстко.

— Ну, так, сударь мой, дело лишь времени, — улыбнулась Глафира Никитична, — на её стороне армия, и третье управление, и ратма́ны. Да и среди министров цесаревне доверяют.

— На царствие выкликала, выкликает и будет выкликать боярская Дума, — отчеканил Аполлинарий Аполлонович, сжав кулаки. — Сию вольность никто не отменял, и отменять не собирается. Даже во время смуты, и то всегда порядок этот соблюдался.

— Всякий человек, включая и бояр, хорош тем, что смертен, порой внезапно, — со спокойной рассудительностью сказал Прохор Фёдорович. — Вот и начальник ваш, земля ему стекловатой, в пустоши отправился, явно не ожидая того, что с ним случилось.

Циничную шутку про стекловату лжеинтендант услышал от Репья, который по его просьбе передал кусок странного материала. Руки у всех трогавших эту дрянь зудели по нескольку дней.

— Я, честно говоря, очень надеюсь на благоразумие всех сторон, но на службе, знаете ли, самые разные разговоры ходят, — глаза лжеинтенданта в этот момент холодно блеснули.

На мгновение гостям Глафиры Никитичны предстал не мягкий домашний кот, каким Прохор Фёдорович им до того казался, а ощерившийся тигр, готовый растерзать кого угодно.

— Восемь тысяч двести! — заорал аукционист. — Восемь тысяч двести раз! Восемь тысяч двести два!

— Восемь тысяч четыреста, — азартно завопил я.

А что? У меня золотых червонцев был полный рюкзак. При этом девать мне их совершенно некуда.

Мне ими блинчики по воде пускать, что ли? Нет, прыгали они, конечно, знатно не спорю, по семь-восемь раз, не меньше, но это как-то… я даже не знаю…

— Восемь тысяч семьсот — прорычал Клавдий Юльевич, впившись глазами в сияющие всеми цветами магии стопки векселей, которые держал в руках аукционист.

Тот самый Скрягин. Это был высокий сухой мужчина в дорогом костюме. К слову, по утверждению Харитона Елисеевича Мышкина, моего самопровозглашённого деда, он, в противоположность своей фамилии, оказался фантастически расточителен.

От векселей к несчастным девушкам тянулись нити фиолетового цвета. Эти бумажки не просто означали долги, они при определённых условиях давали почти полный контроль над поведением подписавшего их.

— Восемь тысяч семьсот раз! Восемь тысяч семьсот два! — азартно орал Скрягин. Вид у него при этом был до́нельзя счастливый. Явно эту работу он очень любил.

— Девять! — прогудел полный мужчина, чем-то похожий на кабана, которым мы с Муркой и Карлом отобедали вчера вечером. У меня ещё куча мяса от него замаринована.

На девиц он бросал такие взгляды, что они ёжились. Все три.

Помимо госпожи Лилии и безвинно обретённой мной сестры, здесь присутствовала та самая любвеобильная делопроизводительница.

Юлии, как я вчера узнал, недавно стукнуло семьдесят. Её развязное поведение объяснялось тем, что она на старости лет осталась вдовой и искала теперь спутника жизни. Вы спросите: как же так, ведь само́й Юлии на взгляд не дали бы и сорока?

Ну, так это её так горе состарило. Благодаря своему второму дару с возрастом она практически не менялась. К слову, наличие такой вот способности, как и возможность копирования, были фантастической редкостью.

— Девять сто! — выкрикнул Клавдий Юльевич, одарив девушек столь сальной улыбкой, что взгляд кабана казался почти невинным.

— Девять двес… — перебил его ставку всё тот же полный мужчина.

— Девять четыреста! — заорал Клавдий Юльевич.

Общая сумма долга составляла всего-то шесть тысяч рублей. Ровно такой была цена обучения в академии за двоих, ну и ссуда на лечение покойного мужа госпожи Юлии.

Как так