Клининг. Магия VS Швабра - Галина Мерзлякова

А это была очень странная печать. Не просто нарисовано, а даже вырезано. Доски тёмные, а вырезано светло. Я перевела взгляд на Иеремию — среди нас он, наверное, лучше всего разбирается в подобном. Инквизитор, несколько оклемавшийся ближе к десяти часам, всё ещё был бледен, пошатывался и, кажется, похудел килограммов на десять — по крайней мере, ряса болталась на нём сильнее, чем обычно. Он посмотрел на меня глазами некормленного корги и, придерживаясь за стеночку, подошёл ближе.

— Судя по всему, это печать призыва, только очень старая, — прохрипел он. Не знала бы, что он полночи экзорцизм читал, решила бы, что с перепою.

— Мы это и так знали, — буркнула я. — Какие там ещё детали?

— Очень старая, — тяжело вздохнул он, понимая, что мы просто так не отстанем.

Я тяжело вздохнула, показывая, что мы догадались.

— Примерно с середины пятнадцатого века.

Я закашлялась.

— Этот дом построили в середине семнадцатого, — напомнила я.

— Судя по всему, эту печать перенесли откуда-то ещё, — развёл он руками.

— Ого, это ж насколько надо было заморочиться!

— Сильно, очень сильно. Думаю, — я посмотрела на Свята, который с интересом ковырял старые доски, — что это можно сравнить с алтарным камнем некоторых родов. Ну, тех, которые ведут свою родословную от времен ещё до крещения.

— Ой, — Свят подвис, а потом выдал: — У нас таких четыре.

— Ага, — сказала я, — в том числе и императорский. Считалось до этого, что крупных старых печатей просто нет. По крайней мере, в нашей стране.

— Причём я бы сказал, что, похоже, печать односторонняя, — продолжил радовать нас Иеремий, которому после пирожка, скормленного сердобольной Алисой, стало полегче. — То есть рассчитан на то, чтобы призвать и оставить. А современные подобные печати работают и в ту, и в другую сторону: призвать и отослать.

— Нет таких идиотов, которые хотели бы оставить у себя существ другого плана, — усмехнулся Свят.

— Да ну, — усмехнулась я и ткнула в печать. — Вот что-то мне подсказывает, у нас был целый род подобных идиотов.

Мы некоторое время помолчали, обдумывая происходящее, а потом Алиса спросила:

— Интересно, об этой штуке все Юрьины знали, или только избранные?

— Думаю, если бы об этом знали все Юрьины, кто-нибудь бы да проболтался, — отмахнулся Свят. — Не все люди умеют держать язык за зубами. Особенно когда это касается их власти и силы. Пусть даже не личной, а родовой.

— Ну, вряд ли они такие идиоты, чтобы разглашать семейные секреты, — покачала головой Алиса; она вообще иногда думала о людях лучше, чем они того заслуживали.

— Они держат у себя печать пятнадцатого века, которая работает только на призыв, — напомнила я.

— Аргумент, — согласилась Алиса и присела на корточки рядом со Святом, осторожно касаясь печати.

— Получалось, что Юрьины почти шесть или семь столетий призывали тварей с другой стороны. Зачем?

— Как зачем? — усмехнулся Иеремий. — Для повышения собственной мощи, для чего ещё нужны твари?

— Юрьины не контракторы, — развела я руками. — Контракторов мало, и они все наперечёт. Если в губернии есть такое счастье, то детей чуть ли не с садика учат, как выглядит дядя или тётя контрактор, чтобы при встрече перейти на другую сторону и, не дай бог, не сказать чего лишнего.

— Да, — не стал спорить инквизитор с замашками экзорциста, — только совершенно не обязательно быть контрактором, чтобы получать силу с другой стороны. Её можно высасывать, запечатывать и даже вливать в кровь.

— Это ж незаконно, — не выдержала я, понимая глупость данной фразы.

— Последние лет триста — да. После того как один из родов, не будем упоминать его имя, организовал в центре империи чёртову падь, где до сих пор в центре никто не живёт, а на окраину мы отправляем ссыльных каторжан, — усмехнулся Свят.

А я тяжело вздохнула:

— Я бы сказала, что надо связаться с инквизицией, но у нас уже есть инквизитор под боком. Что-то мне подсказывает, чего-то подобного ты ожидал.

Иеремий даже попробовал изобразить некоторое раскаяние, с учётом того, что ему и так до этого было плохо, его сейчас, болезненного, хотелось прижать к груди и погладить по головке, ну или просто оставить в покое. Но не дождётся.

— Не совсем. Хотя Юрьины были на карандаше инквизиции уже лет сто — сто пятьдесят. После того как вырезали ещё один род — Шибатовых. А там вообще никого не осталось, под ноль. Отговорились кровной местью за зверски убитую дочь, там всё было аккуратно, чисто, придраться не к чему. Службы клинеров тогда не было, и что там произошло в доме Шабатовых, неизвестно до сих пор. После повторения уже со Стерховым за ними стали наблюдать внимательней.

— А почему? — не удержалась я.

— Потому что Шибатовы, как и Стерховы, были целителями.

— Слушай, — не выдержала я, — а почему тогда здесь вместо команды инквизиторов работает команда клинеров?

Иеремий пожал плечами и криво усмехнулся, тут же застонав от боли:

— Потому что протокол.

Я закатила глаза.

— Протокол — протоколом…

Моё выразительное молчание после этой фразы намекало на то, что надо договаривать до конца.

— Ну, например, такую тварь, как мы видели в детской, экзорцист выжжет вместе со всем, что здесь есть. А вы работаете более точечно и локально. После вас есть хоть какой-то шанс понять, что здесь произошло, чем после команды инквизиторов или экзорцистов.

— А ты, кстати, всё-таки кто? Инквизитор? Экзорцист? — решила прояснить я один момент, очень мне интересный.

— А я универсал, — криво усмехнулся Иеремий.

— Так, универсалов же не бывает, — рехнулся Свят. — Разная механика обетов.

— Вот такая я забавная зверушка,