Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Верно. Тут не лечиться. Тут гнить. На рассвете пойдём.

Кира долго молчит. Угли за её спиной потрескивают, один раз стреляют искрой.

— На рассвете, — говорит она наконец.

Она не ложится. Сидит на коленях, смотрит то на меня, то на соседний шалаш. Потом, не вставая, перебирается к Грачу.

— Амулет дай, — говорит ему тихо.

Грач что-то бурчит, лапник шуршит, и она возвращается с гайтаном в руке. В свете углей виден тёмный камень на нём.

— Нога у него вроде держит, — говорит Кира. — А рука у тебя слишком быстро темнеет. На ночь возьмёшь. Утром погляжу.

Спорить мне нечем. Сразу после боя я сам сказал ей, что мне восстановительный амулет нельзя: кровь в руке тогда должна была стоять, а не бежать. Теперь рука закрыта, Кира её закрыла, и то, что там горит, сидит уже в мясе, а не в жиле. Прогнать через него кровь теперь как раз то, что надо.

Кира не вешает камень мне на шею. Кладёт его на больную руку, поверх повязки, у самого плеча, где горит сильнее всего, и прижимает сверху моей же ладонью.

— Так держи. Ближе к тёмному — лучше берёт.

Сначала ничего. Потом рука под камнем перестаёт дёргать, боль уходит вглубь и становится ровной, тупой. Сердце, которое колотилось в ушах, понемногу сбавляет. Озноб не уходит сразу, но слабеет, и зубы перестают стучать.

Кира ложится обратно, слева, и долго ворочается, пока не находит, как лечь, чтобы не задеть мою руку. Ярина переворачивает тряпку у меня на лбу холодной стороной и так и оставляет руку поверх. Я не прошу её убрать.

* * *

Просыпаюсь оттого, что рядом пусто.

Там, где лежала Кира, лапник уже остыл. Ярина спит, прижавшись лбом к моему здоровому плечу. Амулет съехал с плеча в лапник. Нащупываю его, возвращаю на место.

Приподнимаюсь на локте, осторожно, чтобы не разбудить Ярину, и поворачиваю голову к углям.

Кира у носилок, на коленях. Оборачивается на шорох. Лицо в отсветах углей тёмное, глаза запали.

— У Корша жар, — говорит она.

Выбираюсь из-под ската. Голова ещё плывёт, но уже меньше, чем вечером. Рубаха на спине мокрая от пота, и жар из меня, похоже, выходит вместе с ним. Встаю сам, не шатаясь, подхожу ближе.

Корш на носилках мечется, мотает головой из стороны в сторону, бормочет что-то неразборчивое. Дотягиваюсь до его лба, и он такой горячий, что хочется отдёрнуть руку.

Второй амулет лежит у него на животе, под Кириной ладонью. Трогаю его двумя пальцами.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 64%. Нагрузка: избыточная».

Больше половины. А если не хватит, за пазухой у меня лежит камень, в котором таких зарядок полсотни, и я уже стою на ногах. Должно хватать.

Корш стонет. Глаза у него закатываются, потом он вдруг резко, глубоко втягивает воздух и вздрагивает всем телом, от плеч до пяток.

Кира не убирает ладони с камня.

— Не держит, — говорит она. — Я закрываю, а оно дальше идёт. Будто не заряд ему нужен.

Корш вздрагивает ещё раз, слабее, и затихает. Дышит часто и мелко, верхом груди, и на каждом вдохе у него дёргается горло. Лицо мокрое и серое, губы обмётаны белым. Кира не убирает ладони с камня и не открывает глаз. Туман с топи ползёт на поляну низом, по колено, и угли под ним уже не видны, только пахнет мокрой золой.

Только теперь я замечаю, что до сих пор сжимаю в кулаке восстанавливающий. Схватил его из лапника, когда вылезал, и так и не выпустил. Трогаю его двумя пальцами.

«Малый тепловой терапевтический генератор. Эффективность: 89%. Заряд: 1%».

Пустой. Два дня на ноге у Грача, ночь на моей руке, и всё, что в нём было, ушло в нас.

Переход сегодня даётся легче. Затылок ломит, но в виски не бьёт, и темнота перед глазами проходит почти сразу. Амулет лежит передо мной таким, каким я его знаю с первого раза в дедовой избе: плоский корпус, похожий на кейс, решётка излучателя, оптика, которую я когда-то оттирал по часу за сеанс. Кристалл рядом, светится ровно.

Красный щуп к прожилке, чёрный в порт. На дисплее три черты и 405. Подтверждаю передачу, и строчка заряда бежит так, что я едва успеваю читать.

«Заряд: 1%… 23%… 58%… 91%… 100%».

Отнимаю щупы. На дисплее 381. Двадцать четыре единицы ушло, чтобы зарядить его от нуля до полного. Что это за единицы, я не знаю, но считать ими можно: регенерационному вчера, почти с нуля, хватило семи. Выходит, ёмкость у восстанавливающего втрое больше. И это сходится. Восстанавливающий работает всё время, пока лежит на теле, днём и ночью, берёт понемногу, но без перерыва, и запас ему нужен на дни. Регенерационный включается, только когда Кира им ведёт, и тогда тратит много и быстро: на одном Корше за полдня ушла треть. Видимо предполагается, что пока им не пользуются, он как раз и должен зарядиться успеть.

В кристалле остаётся ещё на полтора десятка таких зарядок.

Выхожу. Сижу, пока не отпускает затылок, и открываю глаза. Руки не трясутся. В голове тяжело, как после бессонной ночи, но и только.

Теперь, когда голова ясная, я наконец спокойно смотрю на Корша.

Стрела вошла в живот и пробила кишку. Кира вчера вытащила наконечник и закрыла дыру. Но сколько он пролежал с этой дырой? От боя у гряды до операции прошли сутки с лишним, и всё это время из кишки текло внутрь, в живот, туда, где ничему такому быть нельзя. Дыру закрыли, а вытекшее осталось.

Как это называется, знает любой, кто хоть раз смотрел про врачей: перитонит. Дома с ним везут на стол, промывают, ставят трубки, колют антибиотики, и всё равно не всех спасают от смерти. Здесь нет ни стола, ни уколов. Здесь есть Кира, два камня и болото, в котором всё гниёт быстрее.

«Будто не заряд ему нужен».

Она права. Регенерационный амулет, сращивает, строит заново. Кира так и работает с ним: ищет порванное и ведёт туда, пока не затянется. А у Корша порванного больше нет. Внутри лежит грязь, и закрывать её бесполезно. Её надо выгнать.

Возвращаюсь к носилкам. Ярина у костра, над котелком. Когда она успела встать, я не заметил, но вода у неё уже кипит, и пахнет от котелка горько, травой и какими-то корнями