Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Кира. Помнишь, ты говорила, трубки у него кольцами. Одна была порвана.

— Закрыла я её.

— Закрыла. — Сажусь рядом. — Но пока она была порвана, из неё текло. Всё, что внутри трубки было, вытекло в живот и там лежит. Оно там лишнее и гниёт, от него и жар. Ты можешь закрывать сколько хочешь, а оно лежит. Его вычистить надо. Выгнать.

Кира смотрит на меня, потом на Корша, потом снова на меня. После долгого молчания берёт свой камень в ладонь, ведёт им над животом Корша, медленно, сверху вниз, и закрывает глаза.

— Действительно, — говорит она. — Там тёмное что-то и мутное. Похоже на воду в луже, когда размешаешь. Везде оно. Я думала, это тёмное от раны, а оно… Вычистить, говоришь.

— Выгнать.

— Куда?

Об этом я не подумал. Смотрю на повязку у Корша на животе, туда, где вчера резала Кира.

— Туда, где ты резала. Другого выхода у него нет.

Кира открывает глаза и молча протягивает руку. Я не сразу понимаю, чего она хочет, потом отдаю ей амулет из рук. Она взвешивает его в ладони и смотрит на Корша, прикидывая, затем вешает на шею.

— На бок его, — говорит. — Чтоб резаное вниз. Как из ведра, если набок положить.

Поворачиваем вдвоём, я и Кира, осторожно, за плечо и за бедро. Корш стонет, не приходя в себя. Кладём его на бок и дальше, почти на живот, так, что шов оказывается снизу, у самых носилок. Кира снимает повязку. Шов вчерашний, стянутый, розовато-серый по краям. Под него подстилаем чистую тряпку, чтобы не перенести грязь с земли на шов.

Ярина снимает котелок с огня и садится Коршу на ноги. Я прижимаю ему плечо здоровой рукой. Кира кладёт регенерационный амулет ему на поясницу, накрывает ладонью и закрывает глаза.

Сначала ничего не происходит. Потом Корш начинает ворочаться, дышит всё чаще, голова мотается по носилкам. Кира ведёт камнем по спине, от рёбер вниз, к боку, и снова от рёбер, как будто сгоняет что-то к одному месту. Лоб у неё собирается в складку.

Корш выгибается и стонет в голос, низко, длинно, так, что Ушак у шалаша вскакивает на здоровую ногу.

Из-под края шва на тряпку падает капля. Мутная, желтовато-серая. За ней вторая. Шов не расходится, но по краю у него сочится, и потом течёт уже тонкой струйкой, тряпка темнеет пятном. Запах бьёт в нос, тяжёлый, сладковатый, такой, от которого сводит желудок.

— Идёт, — шепчет Кира. — Идёт…

Корш вдруг обмякает. Голова падает набок, тело под моей рукой становится мягким, тяжёлым.

— Кира!

Ярина тянется к его лицу. Я ищу пульс на шее и не сразу нахожу, пальцы не слушаются. Потом нахожу: частый, слабый, но есть. Спина у Корша поднимается и опускается.

— Дышит, — говорю. — Сознание потерял.

Кира открывает глаза. Смотрит на Корша, на тёмное пятно на тряпке, на свои руки. Лицо у неё белое, губы сжаты.

— Не знаю, — говорит она. — Может, помогла. Может, добила.

Она оглядывается на Ярину и кивает на котелок. Ярина приносит, и Кира долго, осторожно обмывает шов горячим отваром, потом кладёт свежую повязку. Корша переворачиваем обратно на спину. Восстанавливающий амулет остается у него на груди.

— Поглядим к вечеру, — говорит. — надо остальных обойти, а у меня половина уже от заряда осталась.

Трогаю камень у неё в ладони.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 31%».

— Сколько пожжёшь, столько наполним, — говорю. — Камень у меня теперь такой, что на всех хватит. Лечи всех, как можешь. Не береги.

Кира смотрит на меня долго. Потом кивает, отдаёт камень, и я снова ухожу к сосне. Кристалл отдаёт ему пять единиц, и на дисплее остаётся 376.

Кира начинает с меня.

Разматывает повязку на руке. При дневном свете я вижу всё сам. Вчера вечером краснота вокруг раны была яркой, натянутой, кожа блестела, и по ней ползли к плечу воспалённые полосы. Сейчас край раны просто розовый. Опухоль спала, кожа снова мнётся под пальцами, полос почти не видно.

Кира ведёт камнем вдоль раны, от локтя к плечу, закрыв глаза. Под камнем тепло, потом покалывает, как бывает, когда отсиженная нога отходит.

— Тёмное ушло, — говорит она. — Почти. Край только остался, за ночь хорошо поджило. — Она убирает камень. — дальше сама затянется.

Она перевязывает руку и идёт к Грачу.

Грач сидит у входа в свой шалаш, вытянув больную ногу. Штанина на бедре разрезана ещё в первый день, и в прорезь видно, как нога за ночь распухла: кожа красная, лоснится, повязка врезалась в неё так, что Кира не сразу может подсунуть под неё пальцы. Грач сидит неподвижно и смотрит мимо неё, в туман над поляной.

Кира снимает повязку и работает с его ногой долго, дольше, чем со мной. Ведёт камнем вокруг раны, потом выше, к паху, потом снова к ране. Грач молчит, только один раз стискивает зубы, когда она надавливает.

Кира открывает глаза.

— Хуже, — говорит она. — Ночью хуже стало. Пока восстановительный ночью с ним был, держалось.

Грач кивает, не поворачивая головы.

Кира смотрит на носилки с Коршем, потом снова на Грача.

— Восстанавливающий до вечера у Корша, — говорит она. — На ночь тебе его малый надо. Днём я тебя сама лечить буду, на каждом привале.

Грач смотрит на носилки. На то, как Корш лежит без сознания, серый, с мокрыми волосами на лбу. У реки Грач бил его за девок, которых такие, как Корш, уводили из деревень. А потом Корш шёл с нами до гряды и в бою первым сцепился с Дёмой.

— Договорились, — кивает Грач.

Кира идёт дальше, к Ушаку, потом к Туру. Когда она возвращается к костру, лицо у неё серое, и руки, которыми она берёт кружку у Ярины, дрожат.

Выходим, когда туман начинает подниматься.

Носилки берём вчетвером. Лом встаёт спереди, берёт обе ручки разом, по одной в каждую руку, и поднимает свой конец так, будто там ничего не лежит. Сзади я, правой рукой за правую ручку. Левую, больную, держу согнутой у груди. Вторую ручку сзади берёт Ярина. Кира идёт рядом с носилками и не сводит глаз с Корша. Подменяет Ярину, как та устает.

Ушак идёт позади, ведёт Тура на