Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Тур бредёт, не поднимая головы. Под рёбрами у него повязка, и он держится за этот бок связанными руками. За весь первый переход он не говорит ни слова.
Тропа сначала идёт по кромке топи. Под ногами хлюпает, мох проседает, и в каждом следе проступает вода. Ручка носилок режет ладонь, я перехватываю её то так, то иначе, и всё равно через час пальцы начинают неметь. Ярина идёт рядом, сжав губы, ручку перехватывает часто, но молчит и отдает Кире мягко, не останавливаясь.
Потом тропа уходит от топи вверх, на пологий склон. Под ногами становится твёрже, и лапти перестают вязнуть.
К середине дня я вдруг замечаю, что давно не чувствую болотной вони. За двое суток я к ней привык, и уже не обращал внимания, но сейчас, когда ощутил запах леса, смолы, хвои, сразу понял, что от болота мы уже ушли. Лес изменился: у топи деревья стояли огромные, в три обхвата, перекрученные, мох на них висел космами до земли, а трава у кромки поднималась мне по грудь. Здесь сосны обычные, прямые, стволы светлые, и между ними видно небо. Кричит какая-то птица, ей откликается другая.
Смотрю назад, в сторону топи. Глазами её уже не видно, но у меня теперь есть и второе зрение. Плотная подушка фона осталась позади, над болотом, и лежит там, где лежала. А вокруг нас фон жиденький, ровный.
«М-фон: 8,6 мкВт/м². Снижение за последний час».
Мы идём через сырую низинку, где между сосен стоит вода, и она вдруг останавливается и смотрит под ноги. Там, в воде и вокруг неё, лежат подушки мха, бледные, почти белые сверху и зеленоватые внизу.
— Стойте, — говорит она. — Тут встанем.
Лом опускает носилки. Я разжимаю пальцы, и рука ещё долго не хочет разгибаться.
— Мох вот, — говорит Кира Ярине. — Белый. Раны им закладывают. Набери, сколько унесёшь.
Я этот мох знаю. Сфагнум. Про него рассказывали в какой-то передаче о войне: в госпиталях, когда кончалась вата, им перевязывали раненых. Он впитывает, как губка, и в нём ничего не гниёт.
Ярина ходит по низинке, рвёт мох пучками, выжимает воду и складывает в остатки подола. Кира садится к Грачу, снимает повязку и работает камнем над его ногой, как обещала. Мы сидим. Лом прислонился к сосне и закрыл глаза. Ушак растирает больное бедро. Никто не говорит. Сил нет даже на это.
Ко второму привалу солнце уже клонится.
Корш так и лежит без сознания. Дышит. Иногда стонет, когда носилки дёргает на корне или на кочке.
Садимся у поваленной сосны. Лом опускает носилки, я роняю свой край, и он глухо стукается о землю, а Корш стонет, длинно, сквозь зубы, но громко, не приходя в сознание при этом.
Тур сидит на земле, прислонившись к стволу. Всё это время он шёл молча, а теперь смотрит на носилки и на то, как мы сидим вокруг, серые, мокрые, без сил. И говорит, не громко, но в тишине слышат все:
— Да бросьте вы его. Никто не выживает, когда стрела в живот на болоте. Сколько видел, никто. Сами себя положите, а он всё одно помрёт.
Никто не отвечает. Ярина смотрит на Тура, и пальцы у неё сжимаются в кулак. Лом не открывает глаз.
Грач сидит на корне сосны, вытянув больную ногу. Молчит долго. Потом поворачивает голову к Туру.
— Он не за спинами стоял, — говорит Грач. — Впереди шёл, с нами рядом. Клятву дал и по ней делал, если б не занялся Демой, не сладили бы сами. Вот за все это и не бросим.
И поднимается первым. Медленно, опираясь на посох, с одной попытки. Подходит к носилкам, будто собирается нести сам.
Лом открывает глаза, встаёт, берёт обе передние ручки. Я поднимаюсь следом.
Тропа выводит к заимке, когда уже начинает темнеть.
Сначала я вижу просвет между сосен, потом полянку, заросшую иван-чаем, и на ней низкую избушку, почти землянку. Сруб в пять-шесть венцов, наполовину врыт в склон, крыша из жердей, обложенная дёрном, дёрн зарос травой. Дверь низкая, мне по грудь, припёрта колом снаружи. Ни следов, ни свежего кострища.
— Ничья, — говорит Грач, зайдя внутрь и оглядевшись там. — Общая. Такие ставят, кто здесь бывает, и уходя дров оставляют.
Внутри темно, пахнет сухой землёй и старым дымом. Когда Ушак открывает дверь пошире, становится видно: печка у стены, глиняная, низкая, с трубой в крышу. Вдоль стен нары из жердей, на полу под нарами сложены сухие дрова. Места на четверых, а если потесниться, на пятерых.
Корша заносим первым, вместе с носилками, ставим на нары. Потом Грача. Он входит сам, пригнувшись, садится на нары и откидывается к стене, закрыв глаза. Ушак ложится на третье место. Тура Ушак заводит последним и усаживает у двери, привязав конец верёвки к опоре нар.
Лом, едва опустив носилки, уходит ставить шалаш. Слышно, как он рубит жерди у края поляны.
Кира растапливает печь. Дрова пересохшие и занимаются сразу. Через полчаса в избушке становится тепло, по-настоящему, как дома. Под крышей, у печки, с дверью, которую можно закрыть. Сажусь на пол у стены и чувствую, как тепло проходит через мокрую рубаху. От него хочется спать так, что слипаются глаза.
Ярина снова кипятит отвар. Кира промывает раны всем по очереди, начиная с Грача, над каждой долго держит камень, потом закладывает мхом, выжатым и тёплым. Грач молчит, пока она чистит ему бедро, только стискивает зубы так, что на скулах ходят желваки. Ушак ругается сквозь зубы. Тур смотрит на Киру, пока она промывает ему рану под рёбрами, и ничего не говорит.
Мне Кира кладёт мох последним. Рука у меня почти не болит. Розовая кожа вокруг раны уже не такая горячая, какой была утром.
Камень у неё я забираю и заливаю, сидя тут же у стены. Кристалл отдаёт ещё пять единиц. Кира этого даже не замечает. Она сидит у печи, привалившись к нарам, и руки у неё лежат на коленях ладонями вверх, как чужие.
Кира находит меня у шалаша, уже в темноте.
Я сижу на бревне у костра, который развёл Лом и лишь