Ёжка куролесит в сказках - Антон Владимирович Соя

И вы знаете (конечно же, не знаете!), но случилось очередное чудо. Рыжая егоза, огненная девочка Ёжка втянулась в новый образовательный режим. И более того – ушла в учёбу с головой прямо с двумя торчащими косичками. И стала она учиться так же азартно, как раньше гоняла в «футбик» с пацанами и как подвиги свершала с верными друзьями Горышей и Костиком, которые всё больше и больше от неё отдалялись, хоть и были по-прежнему рядом. Просто времени для баловства совместного практически не осталось. Новые подвиги Тройки пришлось отложить на лето. Вот сдаст Ёженька эти экзамены – и ещё покажет этому миру!

Костику так же пришлось позабыть на время о новой пьесе, а «Иванушкам без обманушки» – о записи первого альбома и ежедневных «репах». Жить Ёжка из родной опочитальни окончательно перебралась к Хавроше с Кики. Она ещё до Нового года сбегала от ревнивца Костика. Но тогда у него ещё и повода особого для ревности не было. А теперь рыжая девочка не только ходила по школе под ручку с мальчиком в короне, но ещё и пересела к нему за парту на первый ряд.

Произошло это как-то само собой. Вместе с резко возникшим у Ёжки интересом к учёбе и желанием доказать бабушке, что она станет-таки лучшей ученицей в классе. Приходит Емеля на урок, а на его месте Ёжка сидит и улыбается ему загадочно. И Царевич тоже улыбается. Вздохнул Емеля и поплёлся по Ёжкиному веленью и Ваниному хотенью за парту к грустному, бледному Костику сидеть. На Кощейчика бедного с тех пор больно смотреть стало. Один нос из капюшона только и торчит. Тогда Ёжка из опочитальни и съехала. Не потому что Костик с ней отношения выяснял. Нет, конечно. Он же очень деликатный и воспитанный был Кощейчик. Просто он вздыхал очень громко. Причём всю ночь. Так что Ёжка за своей ширмой заснуть совсем не могла. Ложное чувство вины мешало и громкие вздохи. А в чём она перед Костиком виновата? Она его очень любит и ценит. Как друга. А Ваня – симпатичный мальчик и сразу ей понравился. Вот и всё. Какая тут трагедия? Но Костик – он такой. Он из любого пустяка трагедию выведет. Одним словом – драматург. Драматург и демиург[1]. Поэт из подземелья. Ходит и страдает. Голодовку бы объявил, так никто ж не заметит – он и так почти не ест ничего. Страдает, что сам во всём виноват, что в спектакле своём про Вишнёвый лес сделал Ёжку и Ваню парой влюблённых и что Снегурочкой Ёжку выбрал на радость (и горе) Снеговиктории. Всё сам. С другой стороны – на Ваню ему злиться негоже. Если б не Ваня, стоять бы им сейчас ледяными статуями в снежном царстве. Да и понятно, почему его Ёжка выбрала. Он же красавчик. Кудри белые вьются, словно шёлковые. А у Костика вообще никаких волос нет. А самое ужасное, что история повторяется. Всё что с прапрапра его Кощеем Бессмертным когда-то приключилось, теперь с Костиком происходит. Увёл тогда Иван Царевич у Кощея зазнобу его и оставил бедолагу костлявого навеки несчастным. А теперь вот Костик так же страдает. Видать, от судьбы не уйдёшь.

Так что Ёжка теперь с девчонками живёт. Но вы не подумайте, что она с Костиком и Горышей не общается. Ещё как общается. На переменках, например. И Костика по плечу хлопнет, и на Гбрыше по двору промчится. Но главное теперь для рыжей девочки – учёба. И преуспела она сначала в ней капитально. Только вот с марта всё стало портиться. Солнышко это глупое вылезло, капель дробно забарабанила, пернатые загомонили, и все вокруг с ума посходили. Ёжка даже к завучу сходила, не поленилась.

– Котофей Котофеевич, тревога! Опять!

– Что опять, Костяножкина? – хитро так кот-учёный спрашивает, в пенсне её с ветки дуба внимательно разглядывая.

– Опять вирус проклятая Снеговичка на нас напустила. Не уймётся никак, зараза. Все этот вирус подцепили и сдвинулись, честное слово. Вот девчонки мои, Кики с Хаврошей, например. Раньше весёлые были, открытые, щекотали друг друга до икоты, бесились, песни орали. А теперь шепчутся всё время. Подойдёшь – замолкают. В блокнотики свои строчат всё время чего-то. Вздыхают глубоко. Прямо как Костик мой. Мало того, они ещё и портреты над кроватями своими повесили. Сами нарисовали и повесили. Хавроша – Дурака, а Кики – Костика. Рисуют они так себе, поэтому портреты страшные. Но узнаваемые. Я думала сначала, что они в них иглы втыкать будут, а они на них любуются и вздыхают.

– Так-так. Как интересно, – сказал завуч и пропел хриплым голосом: – Амо-о-орэ, морэ, морэ, морэ, морэ, морэ-ро!

Но по всему было понятно, что Пушкину было интересно не очень сильно.

– Ага, – сказала Ёжка. – Уморы-моры. Учиться в комнате с этими аморами невозможно в такой игривой атмосфере. И на уроках тоже всё испортилось. Записочки какие-то порхают бабочками туда-сюда. Переглядываются все странно. Я тут случайно увидела, с какой болью Емеля на Васю Прекрасную смотрит, прямо испугалась. А ей хоть бы хны. Они с Васей Премудрой за Иваном Дураком по пятам ходят, песни дурацкие этой их группы бормочут. А это ведь даже не он написал, а Леший, который теперь ни на шаг от Маши Искусницы не отходит. Рюкзак её таскает, инструменты подаёт, в глаза с тоской заглядывает. Ужас! Ну, Маша и Миша – они же просто противоположности. Он леший, она искусница, он растяпа, она сама аккуратность, он оборотень…

– Так, довольно! Я всё понял, – прервал её Котофей Котофеевич, прилежно вылизывавший свою лапку весь длинный монолог Ёжки. – Тебя, Костяножкина, бесит, что теперь не только вы с Царевичем парочка. А что у других тоже отношения есть. Правильно?

– Нет, конечно! Неправильно! – возмутилась Ёжка. – Никакая мы с Ваней не парочка. Просто он мне нравится. И вообще, мне уже 277 лет, не то что этой малышне. Да, я натура влюбчивая. В маму и бабушку пошла. Так Яга говорит. Но все мальчики, в которых я влюбляюсь, вырастают, а я так и остаюсь маленькой девочкой.

– Бедное дитя, – вздохнул кот. – Какая страшная карма!

– А они все просто с ума посходили. Это точно вирус. Императрица небось снова пакостит. Вы проверьте, проверьте портал. Там с пыльцой чего-то нанесло, наверняка.

– Нет. Это не вирус, Костяножкина. Это природа. И это совершенно нормально. Приходит время, люди головы теряют, –