Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

У парня пневмоторакс — он закрывается наклейкой. На бедро идёт тугая повязка. При таких вводных до вертушки он доживет без проблем и сможет и дальше ныть про коляску не того цвета.

Что же касательно меня самого, то помочь мне, увы, было нечем. Ближайшее место, где такое чинят, стояло километрах в шестидесяти отсюда, и живым я туда не доеду. Всё доступное мне лечение сводилось к тому, чтобы лежать смирно и медленно истекать кровью изнутри.

Значит, выбор был очевиден.

— Держись, — прошипел я Петьке в ухо. — Я тебя вытащу, понял?

Не знаю, слышал ли он. Глаза были открыты, но смотрели куда-то мимо меня.

Неподалеку от нашей машины метрах в десяти я обнаружил небольшую канаву. Она заросла травой. Но лучшего укрытия сейчас было просто не найти! Оставалось до него лишь доползти.

Десять метров… Всего десять. В любом спортзале эта дистанция казалась такой мелочью — сейчас она стала почти что непреодолимой преградой.

Я схватил Петьку за лямки бронежилета, упёрся в землю обеими ногами и пополз в нужную мне сторону. Толком не помню, как я преодолевал это расстояние. Считал разве что от одного до трех — на каждое «три» следовал неуклюжий и болезненный рывок. После чего очередные полметра оказывались позади. И так раз за разом.

Над головой ревело пламя, пули разрывали воздух. Один раз что-то дёрнуло меня за рукав, но мне было всё равно. Я считал оставшиеся метры до канавы, а для всего остального просто не было места.

Наконец, мы с Петькой свалились в канаву. Я даже успел подставить руку, чтобы парень не приложился о землю затылком. Дальше все пошло проще. Теперь начиналась работа, которую я мог выполнить даже с отключенной головой.

Нашел при себе аптечку. Пальцы слушались через раз, поэтому упаковку я разорвал зубами. Вскоре окклюзионная наклейка легла на грудь, и я прижал ее ладонью, считая про себя до пяти. Свист в груди прекратился. Петька захрипел, но это был хороший знак. Теперь главное, чтобы под наклейкой не начало давить и воздух не запер грудь изнутри. Но следить за этим будут уже без меня.

Следом настал черед бедра. Свернул перевязочный пакет тугим валиком и вдавил его прямо в рану, поверх пустил бинт, виток за витком, с натягом на каждом обороте. Второй круг дался уже тяжело, третий я дотягивал зубами, рыча сквозь них же. Тёмное пятно на бинте расползлось на два пальца и встало.

Пощупал пульс на стопе, ниже повязки. Слабый, но он был! Значит, не передавил и ногу парню не угроблю.

Отметил время маркером у Петьки на лбу. Так, чтобы даже слепой увидел мои каракули. Промедол при дырке в груди — так себе идея, опиаты давят дыхание. Но с такой болью парень сам себя доломает раньше, чем прилетит вертушка. Вколол ему в здоровое бедро половину дозы.

Колпачок от шприц-тюбика я не сразу поймал пальцами — руки начали мелко подрагивать, будто на морозе. Перед глазами на секунду поплыла рябь тёмных мушек. Прогнал её парой быстрых вдохов и заставил себя досчитать до конца укола.

А дальше оставалась сущая мелочь — повернуть Петьку на раненый бок, чтобы здоровое лёгкое работало сверху, подпёреть спину его же вещмешком, чтобы он не завалился обратно, и оповестить остальных. Уже в процессе отметил, что вещмешок дался тяжелее, чем должен был — будто кто-то набил его камнями.

— Трехсотый, тяжелый! — выкрикнул я дальше в канаву, где уже мелькала форма своих. — Пневмоторакс, давящая на правом бедре, промедол ноль пятьдесят, время тринадцать двадцать!

Голос вышел тише, чем я рассчитывал, а под конец фразы и вовсе сел. Пришлось повторить последнее слово ещё раз, одними губами, потому что на голос уже не осталось воздуха.

Кто-то в ответ махнул рукой. Значит, услышали…

Дальнейшая судьба парня зависела теперь не от меня.

И вот тут меня отпустило. Просто пропала злость, которая всё это время придавала мне сил. Стоило только ей уйти, как выяснилось, что тело мое уже мне не принадлежит. Руки будто бы стали чужими и налились свинцом.

Я прижал ладонь к животу ниже рёбер. Он был тугой, как переполненный бурдюк, и на нажатие отозвался болью до самого плеча.

Всё было ясно без слов. Один пациент годен к эвакуации. У другого повреждение, которое в поле не чинится, а до помощи он просто не доживёт.

Я почувствовал растекающийся по телу холод. И это в такую-то жару, лежа на пыльной и раскаленной земле. Едва сдержал прущую наружу кривую ухмылку, потому что запомнил этот симптом из учебника. Страница сто двенадцать. Тяжёлая кровопотеря, третья степень. Момент, когда наступала жажда, человек бледнел, а сознание путалось…

Свет по краям начал сужаться, будто кто-то медленно закрывал шторы с двух сторон оконного проема, а в оставшейся щели было видно только небо, всё такое же яркое и безоблачное. А еще я видел край Петькиного плеча. Оно опускалось и поднималось, но уже куда спокойнее, нежели минутой ранее.

Я хотел сказать ему что-нибудь. Что-нибудь правильное, может, ободряющее, что в таких случаях принято говорить, но в горле пересохло и слова не нашлись. Да и не для кого было говорить, если честно. Петька всё равно меня не слышал.

Перед глазами свет окончательно превратился в едва видимую белую точку. Я понял, что вертолета, увы, уже не дождусь.

«Ну хоть Петька выберется», — подумал я и потерял сознание.

* * *

Сперва я услышал странные звуки. Кто-то стонал на два голоса, не попадая в такт друг другу. Справа монотонно бормотали. Потрескивало пламя, и где-то капало.

Я открыл глаза.

Надо мной висел низкий потолок из тёмных брёвен, промазанных по щелям глиной. Первая мысль была хорошая — мы таки дотянули до госпиталя.

Вторая явилась с опозданием и всё испортила. С моей кровопотерей до госпиталя не дотягивают, а если чудом это и происходит, то просыпаются под писк монитора и лампы дневного света, но никак не под треск огня.

Ладно. Паниковать можно будет и потом. Для начала следовало осмотреть себя.

Я начал с дыхания — оно было ровным, чуть частило. Затем проверил пульс на запястье. Его уже пришлось поискать. Пальцы слушались хуже обычного, словно они были длиннее моих прежних.

Тут-то осмотр и забуксовал.

Я поднёс руку к лицу и долго смотрел на неё, поворачивая в отсветах пламени. Это была не моя рука и быть ею не могла. Обломанные ногти, обветренная кожа, незнакомые мозоли.

Мозг честно предложил