Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Ладно… Пока продолжим осмотр.
Рука ушла к левому боку. Пальцы прошли по рёбрам, спустились под их край и осторожно надавили. Кожа под ними оказалась целой, без рубца и без повязки.
Я нажал ещё раз, уже настойчивее, дожидаясь знакомого прострела в плечо. Но этого не случилось. Живот отозвался, как у совершенно здорового человека. Селезёнка, которая в прошлый раз ощущалась раскалённым комом, вела себя так, будто ничего с ней сроду и не случалось.
Обрадоваться я, впрочем, так и не успел. Мою голову стягивала заскорузлая тряпица, под ней на виске тупо ныло. А в левом плече стрельнуло болью с такой силой, что я зашипел сквозь зубы.
Повязка на плече темнела старыми бурыми пятнами. По краю её шла краснота. Я тронул кожу рядом. Она была отёчной и натянутой. Я ощутил исходящий от неё жар.
Меня знобило, во рту стояла сушь, и ломило поясницу.
И без всякого термометра было понятно, что температура подскочила до тридцати восьми с копейками. Как врач, я знал, что при лихорадке частота пульса увеличивается на десять ударов на каждый градус. А уж тахикардию-то я у себя определил легко.
Проверил и свою голову, правда, сделать это было куда сложнее. По собственным ощущениям понял, что там не более чем небольшой порез на виске. Его естественно не помешает осмотреть, но плечо сейчас представляло куда большую заботу.
Картина в целом складывалась простая и паршивая. Рана на плече воспалялась. Тело горело. И, что самое мерзопакостное, тело это было чужим.
Я медленно повернул голову, стараясь экономить силы.
Изба тянулась шагов на десять. Вдоль стен на соломе лежали мужики, человек пятнадцать, бородатые, в холщовом тряпье, перевязанные кто через грудь, кто через голову, кто с рукой на груди в лубке.
У дальней стены в железном держателе коптила лучина. Настоящая, чтоб её, лучина. Я такую видел лишь единожды, в музее и за толстым стеклом.
Под потолком сушились пучки травы. На лавке у входа стояли вёдра и глиняные корчаги. Окно, маленькое и мутное, было затянуто чем-то вроде плёнки, и через него сочился серый дневной свет.
Электричества в этом помещении не было и в помине. Где-то на краю сознания билась страшная и очень несвоевременная мысль, что такого уже попросту быть не могло. Может, в какой глухой деревне ещё и царили старые порядки, но не настолько…
Додумать мне не дали.
Надо мной навис мужик в засаленном фартуке поверх рубахи. Лет сорока, борода веником, рукава закатаны. В руках он держал деревянную бадейку, в которой плескалась мутная вода. На её поверхности плавала серая тряпка. Она была старой и явно уже видавшей виды.
Минуту назад я краем глаза наблюдал, как этой самой тряпкой он водил по соседу справа. У того из-под повязки на ноге тек гной.
Мужик поставил бадейку у моей соломы, после чего деловито и без предупреждения отодрал присохшую повязку с моего плеча, отчего изба на секунду поплыла, и потянулся за тряпкой.
Тело сработало раньше головы. Здоровая рука перехватила его запястье в пяти сантиметрах от раны.
— Убить меня хочешь?
— Как убить⁈ — мужик дёрнулся и вытаращился на меня. — Лечу!
— Лечить уметь надо!
— Ишь ты! — он вырвал руку и упёр кулаки в бока. Бадейка качнулась, мутная жижа плеснула на солому. — Не нравится, сам сделай!
— И сделаю.
Сказал и тут же об этом пожалел, потому что на этих двух словах кончился весь мой запас воздуха. Плечо дёргало в такт пульсу. Сесть удалось со второй попытки, упираясь здоровой рукой в солому, и изба снова качнулась.
И запоздало я понял, что голосом говорил совсем не своим. Он был совсем молодым.
Что самое интересное, язык этого времени мне дался легко и непринужденно. Я почти не задумываясь переводил мысли человека из двадцать первого века на местный говор. Видать, что-то да от памяти реципиента мне досталось. И на том спасибо.
Такое и в бреду не придумаешь. Всё вокруг слишком реально.
Мужик смотрел на меня сверху вниз с интересом циркового зрителя.
— Ну-ну, — сказал он. — Делай, умелец. А я погляжу.
Так, ладно. Работаем с тем, что есть.
— Вода горячая есть? — я кивнул на печь в дальнем углу, возле которой висел закопчённый котёл. — Кипячёная?
— Кипяток на кой? Ошпаришь себя, дурень.
— Ну так остудим. Неси, какая есть. И скажи, — я перевёл дух, — тряпица чистая найдётся? Не стираная в этой же бадье. Совсем чистая, из новых. И вино нужно. Хлебное, самое крепкое, какое найдётся. Хоть полчарки.
— Холст лекарский считанный, — набычился он. — За него с меня спросят. А вино и подавно не про твою честь! Его сам немец под ключом держит, токмо когда члены кому режут, тогда и выдает.
— С тебя спросят, если я тут сгнию, — я поднял на него глаза. — Рука видишь какая? Краснота пошла. Не перевяжем чистым да не промоем крепким, через три дня меня мёртвым будешь выносить. А выносить всяко тяжелее, чем холста кусок отрезать и глоток вина плеснуть.
Он посопел, глядя то на моё плечо, то на бадейку. Мои слова заставили его задуматься.
— Ну гляди у меня, — заключил он непонятно к чему и пошёл к печи.
Сосед слева завозился на соломе. Широкий мужик, нога перевязана выше колена, борода вся в соломенной трухе. Он приподнялся на локте и разглядывал меня с весёлым любопытством, как ярмарочного медведя.
— Гляди-ка, ожил, — сообщил он в пространство. — Два дня лежал, что твой покойник, водой с ложки поили. А тут раскомандовался.
Лежал два дня, говоришь? Это стоило запомнить.
Мужик в фартуке вернулся с медным ковшом, от которого шёл пар, и с ведром холодной. Под мышкой он нёс свёрнутый холст, причём так, будто отрывал от сердца. В другой руке он с явной неохотой протянул небольшую деревянную плошку. На донышке плескалась прозрачная жидкость, от которой густо и резко шибало сивухой.
— Во, — сказал он. — Кипячёная, как раз для отвара грел. Куда её тебе? И вино вот… выпросил на свою голову.
— В чистую посудину.
Дальше я работал, а он подавал. И то остался со мной, судя по всему, из одного лишь любопытства. Хотел узнать что я себе там налечу. Или может, вовсе себя покалечу.
Получалось у нас, честно говоря, не быстро: рабочей у