Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин

Тьма.

…Прихожу в себя с дико болящей головой. Вначале кажется, что я умер в игре, и очнулся уже на идеально мягком лежаке капсулы, но тут мой взгляд утыкается в лакированный пол, натекшую на нем лужу крови из моего разбитого носа и груду мусора, валяющегося вокруг. Первой мыслью было плюнуть на все и валить отсюда домой, где меня дожидается пицца с беконом и возможность сдать капсулу по гарантии в течение двух недель. Но в следующий миг я буквально ощутил, как по телу разливается адреналиновая волна и дикое возбуждение отметает все «пораженческие» мысли.

Только в бой — иначе ради чего я вообще решил играть⁈

Хотя где-то на периферии и всплыла мыслишка, что адреналин и возбуждение — это такая поднастройка игрового процесса, как раз и введенная разработчиками с целью удержать юзеров от преждевременного выхода из погружения… Но мыслишка всплыла и тут же куда-то пропала.

Впереди и чуть правее раздался глухой стон — причем донесся он издалека и словно бы сквозь какую-то преграду в ушах. Будто их набили ватой. Оглянувшись по сторонам, я вначале отметил, что немецкий снаряд все же не накрыл казарму, а только снес ее дальний от меня угол. Впрочем, этого хватило, чтобы превратить спальное расположение в какую-то чудовищную свалку из покореженных остовов кроватей. По спине так и обдало холодком — метры, которые я успел пробежать, по сути меня и спасли. Иначе бы уже валялся там, на «взлетке», поломанной окровавленной куклой…

Да о чем это я? Погибнуть здесь невозможно!

И это радует…

Вновь раздается стон — издали — и, обратившись к источнику звука, я с удивлением понимаю, что он находится в каком-то метре от меня. Контузия, твою ж дивизию… Парень с рассеченным лбом стоит на коленях, держась за голову, а прямо перед ним на полу лежит громоздкое, длинноствольное оружие с массивным прикладом и прикрепленным сверху диском.

Ручной пулемет ДП-27 — Дегтярева пехотный, 1927 года разработки. Вес — более 10 килограмм, дисковый магазин рассчитан на 47 патронов винтовочного калибра 7,62. Скорострельность — 500–600 выстрелов в минуту (боевая до 80).

— Самса… Помоги… Помоги!

Парень обращается ко мне, но я не сразу понимаю, что он просит о помощи. Тут же приходит и узнавание: Василий Нежельский, парторг заставы.

— Сейчас, сейчас…

С трудом встаю на ноги — и тут же живот скручивает в резком спазме, бросив меня на колени. Контузия… Выкашлявшись, вновь пытаюсь встать, украдкой, виновато посмотрев на пулеметчика — но в его взгляде встречаю только сочувствие и понимание. Благодарно ему кивнув — вот же! вроде бы просто бот, а ведь такое ощущение что реальный, живой человек! — жестом показываю на оружейку. Нежельский скривился, но кивнул и стал понемногу вставать сам, при этом пошатываясь. Очередной толчок — звук разрыва снаряда показался мне не слишком близким и потому не очень опасным — вновь бросил нас обоих на пол. Уже не вставая, я ужом, «по-пластунски» дополз до дверей пустой оружейки.

Ну как пустой? Погранцы конечно молодцы, цинки с патронами и гранатами успели вытащить практически все, да и оружейная пирамида опустела — за исключением одиноко стоящей в ней самозарядки.

Моей самозарядки.

СВТ-40 — самозарядная винтовка конструкции Токарева образца 1940 года. Масса в снаряженном состоянии более 4 килограмм, скорострельность 20–25 выстрелов в минуту, отъемный магазин рассчитан на 10 патронов.

С каким же восторгом я взял первую в своей жизни самозарядку — и первое оружие в этой игре! Ладная, с удобным прикладом, пахнущая металлом, деревом, смазкой… Сразу почувствовалось, что это технологичное, совершенное оружие для своего времени.

Очередной толчок (зараза, как будто землетрясение!) отвлек меня от любования самозарядкой, а прозвучавший гораздо ближе взрыв подстегнул собираться быстрее. Нацепив на поясной ремень штык-нож — и ведь как не умудрился-то выронить во время полета? — цепляю на него же два уставных подсумка с неснаряженными магазинами, по две штуки в каждом. Осмотревшись, замечаю пустой гранатный подсумок и доверху набиваю его патронами из единственного стоящего здесь же вскрытого цинка.

Все действия выполняются на автомате — необходимая информация о том, что и как нужно делать, своевременно всплывает в голове. Единственное что, очень сильно мешает волнение и излишняя суетливость. Чувствую, как дрожат собственные пальцы… Покинув, наконец, оружейку, вижу что за пулеметчиком уже вернулся его напарник — второй номер, Астахов Мишка — и вместе они подхватили ящик с патронами. Нежельский накинул на плечо ремень пулемета, Астахов тащит собственную самозарядку и брезентовую сумку с дисками. Посмотрев на красноармейцев, бегом — уже бегом, быстро же я восстанавливаюсь однако! — возвращаюсь в оружейку и, подхватив вскрытый цинк, снова покидаю казарму.

Какой-то противный свист — будто бы похожий на комариный — и цепочка разрывов минометных мин ложится правее, метрах в тридцати. Пулеметчики сразу падают на землю и уже ползком продолжают двигаться в сторону ближайшего к казарме окопа полного профиля. Следую их примеру и я — а свист, между тем, становится короче. Еще не совсем понимая, что это значит, я начинаю ползти гораздо активнее… А потом мины накрывают нас на открытой площадке.

Не знаю, каким чудом я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не побежать — как раз под бьющие во все стороны осколки. В голове только и билось: «лежать», «лежать», «ЛЕЖАТЬ» — и я лежал, изо всех сил старался лежать, не вскочить, не побежать — хотя до спасительных окопов вроде бы всего ничего, один короткий рывок… Цинк перевернулся, из него на сочную зеленую траву вывалились патроны — но сейчас мне совсем не до них.

Что-то горячее пребольно царапнуло задницу, я взвыл от боли, в первый миг подумав, что меня накрыл очередной немецкий «гостинец». Почувствовав РЕАЛЬНУЮ боль, я уже всерьез вознамерился покинуть игру и оторвал лицо от земли, чтобы вызвать игровой интерфейс. Но тут в поле зрения оказался парторг, в одиночку отчаянно ползущий к окопам, и тащащий за собой здоровенный ящик с патронами. Тогда я нашел глазами Астахова — и увидел безвольно распластавшееся на земле неподвижное тело второго номера с едва заметной лужицей крови у виска. Судорожно сглотнув, я вновь посмотрел на Нежельского — и пополз, пополз вперед,