Так себе гладиатор - Яна Каляева
— Значит, рабочее движение, — произнес Вахид.
Я кивнула:
— Авалонцы называют союзы рабочих словом «Юнион».
— Русская Борзая, — Страйк прищурился. — А тебе-то что в этом всем?
Я вздохнула:
— Знаешь, почему я не блистаю на вечерних боях?
— Как-то не интересовался. Своих забот полон рот.
— Потому что вместо последнего испытания, на котором отбирали чемпионов, я пошла на Малую Горшечную защищать гоблинов от погрома.
— Слышал, да, ты за гоблу вписалась. И нахрена тебе гобла сдалась?
— А вот, ни на хрена не сдалась. Просто не люблю, когда слабых бьют за грехи сильных. Сечешь, Страйк?
— Сечь-то секу, — усмехнулся юный снага. — Вот только не верю тебе ни хрена.
— И правильно делаешь, что не веришь! — против воли я вспомнила Хакима ибн Аббаса, который любил ввернуть нечто в таком духе. — Не надо верить никому, и мне тоже. Себе верь. И своим товарищам. Смотри собственными глазами, думай собственной головой. И считай собственным… межушным ганглием. Кстати, о гобле… гоблины же тоже работают в порту. Кто их представляет?
— Да никто, — скривился Вахид. — Кто вообще считается с гоблинами?
— И напрасно. Сила — это когда все выступают вместе. Советую вам найти того, кто будет представлять в Юнионе народ гоблин-хай. И приходите ко мне через неделю. Если сможете договориться и составить общий план — будем работать дальше.
Я открыла дверь. Из зрительного зала все еще доносились голоса и запах бырла. Ахад вышел первым, чтобы убедиться, что коридор свободен.
Глава 7
Я веду философские беседы в духе перипатетиков, кем бы они ни были
Мастер Олави быстро и с энтузиазмом откликнулся на мое письмо с просьбой сориентировать в учебных курсах. Он сообщил, что его давно печалило мое пренебрежение учебой. И хотя он понимал, что я была отвлечена более важными делами, однако, писал он, важнее образования не может быть ничего, потому что оно — фундамент, на котором строится будущее.
Мастер не просто рекомендовал мне определенные курсы в университете, но даже договорился о том, когда и как я буду их посещать. Можно сказать, без меня меня женили. В финансовом отношении все это мне ничего не стоило: мастер задействовал университетские связи и воспользовался какой-то академической системой взаимозачета. В результате в наши мастерские в Пинеге возьмут несколько дополнительных стажеров, еще каких-то студентов в каких-то учебных заведениях запишут на какие-то курсы, а я смогу учиться здесь, в Магрибском университете. Мастер Олави записал меня на четыре предмета. Похоже, с иллюзией, что у гладиатора остается бездна свободного времени, можно попрощаться.
Наступил октябрь, занятия шли уже почти месяц — так что придется еще и догонять группу. К ожидаемым курсам инженерного дела и нейрофизиологии мастер Олави зачем-то добавил основы экономической теории для управляющих и, к моему негодованию, общий курс философии.
Кстати, о философии. Я поняла, что тот, с кем мне хочется обсудить некоторые вызывающие у меня сомнения вопросы — мой старый приятель Коготь, сын горного вождя и кандидат философских наук.
По счастью, братишка Коготь в ответ на предложение поболтать о том о сем не стал затаскивать меня в очередной неприлично дорогой кабак, а предложил пройтись по набережной.
— Мы можем беседовать во время прогулки, — с удовольствием сказал он. — Подобно перипатетикам.
Кто такие перипатетики, я не знала, а спросить постеснялась. Оставалось надеяться, что это не обозначение какого-нибудь противного природе способа соединения тел. Нет-нет, сам Коготь ни к чему такому склонности не питал… но кто знает, как далеко может завести орка увлечение философией!
— Слышал, ты увлеклась карламаризмом, — заявил Коготь, едва мы вышли на набережную.
Философа хлебом не корми, дай обсудить какое-нибудь учение!
— И что ты о нем думаешь? — спросила я, провожая глазами Ахада, который почуял, что разговор намечается скучный, и убежал вперед.
— Учение небезынтересное, — Коготь задумчиво провел пальцем по краю нижней губы. — Его главное достоинство в том, что оно задает крайне неприятный, но необходимый вопрос: кому достаются плоды общего труда? Многие охотно рассуждают о добродетели, долге и естественном порядке вещей, а Карл и Мара спрашивают — «за чей счет проводится все это празднество духа».
Коготь на мгновение остановился, глядя на море.
— Однако карламаристы совершают ошибку, обычную для всех, кто обнаружил великую истину: они считают ее единственной. Не всякий поступок совершается ради выгоды. Не всякая вражда рождается из нужды. И не всякий, кому нечего терять, желает обрести то же самое, чем владеет его угнетатель. Разумное существо несколько сложнее собственного кошелька.
— То есть ты считаешь карламаризм неправильным? — уточнила я.
— Напротив. Он слишком правильный там, где прав, и потому особенно опасный там, где ошибается. Представь бойца, который превосходно научился замечать удары справа. Он будет непобедим ровно до тех пор, пока кто-нибудь не ударит его слева.
— Понятно, — сказала я, хотя понятно было не очень.
— Мне импонирует мысль, что труд не должен превращать разумного в вещь… даже в расходный материал, — продолжил Коготь. — Но я не доверяю учениям, обещающим окончательную справедливость. Справедливость — не трофей, который можно однажды завоевать и поставить на полку. Это равновесие. А равновесие нужно поддерживать постоянно.
Я горько вздохнула. Похоже, эти его перипатетики все-таки занимались чем-то противным природе. Просто делали это не телами, а мозгами.
— Мастер Олави… то есть учитель, который был у меня давно, на родине… велел мне прослушать курс философии.
— Он очень мудр, твой учитель. Видит в тебе задатки великого человека. А тот, кто пренебрегает изучением природы разумных и общества, быстро начинает принимать собственные желания за истину, а собственные страхи — за здравый смысл.
Вообще-то я хотела поговорить о другом, но как-то вдруг увлеклась.
— А будь твоя воля, Коготь, как бы ты организовал общество?
— О, спасибо за этот вопрос! — философ-снага просиял. — Я мечтаю об обществе, где никто не будет превознесен над другими лишь потому, что