Так себе гладиатор - Яна Каляева

у него толще кошелек или длиннее титул. Разумные сами договариваются, сами выбирают тех, кому доверяют, и в любой момент могут отправить их обратно — к станку, к плугу или куда там еще. Общины объединяются добровольно, помогают друг другу и не терпят тех, кто решил превратить общее дело в личную кормушку.

— Звучит прекрасно, конечно. Вот только до такого общества нам, как мне до Галадриэли…

Набережная жила своей жизнью. С одной стороны высились отели с голубыми бассейнами, с другой, за парапетом, чернели мокрые скалы. Между ними гуляли нарядные семьи, бежали спортсмены, искательно улыбались торговцы воздушными шарами. На пляже мальчишки гоняли мяч, а дальше над водой торчали доски серферов.

— Гайка, а как тебе работается на Дневной Арене? — внезапно спросил Коготь.

— Нормально. Работа как работа. Публика очень восприимчивая и благодарная. Вот ты сколько подарков получил на свой счет после последнего боя?

Коготь задумался.

— Кажется, около тысячи.

— Вот. А я — пятнадцать тысяч. Хотя на этом, конечно, не озолочусь: почти все они — по одному-два дирхама…

— Зато зрители ценят то, что ты для них делаешь, — спокойно возразил Коготь. — Это важнее денег. Я испытываю гордость за тебя, Русская Борзая.

У меня отвисла челюсть. Если этот парень и умел что-то делать, так это заставать других врасплох. В бою — хитрыми приемчиками, а в разговоре — такими вот сентенциями.

— Что?

— Я испытываю гордость за тебя, — повторил Коготь. — Подумал, быть может, для тебя важно это услышать.

— Мне очень приятно, — растерянно ответила я. — Хотя я не совсем понимаю, почему ты говоришь мне это сейчас.

— А ты не обращала внимания?.. Может, потому, что ты девушка? Знаешь, зачем многие наши товарищи на самом деле выходят на Арену?

— З-зачем?

— Чтобы услышать эти слова. Правда, беда в том, что именно те, от кого они мучительно хотят их услышать, никогда им этого не скажут.

Я нахмурилась.

— Ты имеешь в виду Юсуфа и его отца?

— Да, это очень показательный пример. Но мы, орки, хотя и выглядим бычарами с эмоциональным диапазоном бревна, в действительности даже более чувствительны к тому, насколько нас одобряют те, кого мы воспринимаем как свою стаю.

Я растерянно похлопала глазами. Мне довелось изрядно пообщаться с орками, но никто из них до сих пор не признавался мне ни в какой чувствительности.

— Вы, люди, способны к разным формам социальной организации, — пояснил Коготь. — А вот мы, орки, чрезвычайно чувствительны к иерархии.

Вот интересно: разговор случайно так повернулся или Коготь каким-то своим немыслимым чутьем угадал, что именно об этом я и хотела его спросить?

Меня смущало, что из четверых моих новых союзников двое были орками. Как договариваются между собой люди, я неплохо себе представляла. Кхазады с их рациональностью тоже были понятны и предсказуемы. С уруками я имела дело довольно много, хотя и догадывалась, что в Африке некоторые их представления о правильном и неправильном могут отличаться от принятых в таборах, колесящих по Русскому Северу.

А вот с кем мне не доводилось иметь дела, так это со снага-хай. Исторически сложилось, что в Архангельской губернии, особенно в северной ее части, их было немного и жили они разрозненно. Зато в порту Касабланки они составляли больше половины работников — многочисленные, крепкие… и неорганизованные.

Однако краем уха я слышала что-то об инициации вождей у снага и надеялась узнать подробности у единственного представителя этого народа, с которым была коротко знакома.

— Вот ты знаешь, кто из гладиаторов Первого Сезона до сих пор не проиграл на Арене ни одного поединка? — неожиданно спросил Коготь.

— Хм, я так внимательно не слежу… Знаю, что Штиль проигрывал дважды, но третий бой все-таки выдержал. А кто не проигрывает?

— Хотя прошло всего три месяца, из сорока выпускников «Врат моря» таких только двое. Первая — ты, но это неудивительно: на Дневной Арене нет соперников твоего уровня. А второй — наш добрый приятель Тарик. Я тебе больше скажу: за все время обучения, на всех пяти испытаниях, он проиграл лишь однажды — в финале, Штилю. И то только потому, что так распорядился жребий: у Штиля это был четвертый бой, а у Тарика — седьмой.

— Конечно, Тарик очень силен. Ведь он урук.

— Дело не только в этом, — качнул головой Коготь. — Поверь, я хорошо изучил своих товарищей по группе «Сталь» и могу уверенно утверждать, что большинство из них имеют все шансы одолеть урука — даже такого, который среди своих считается превосходным воином. Но только не Тарика. И знаешь, почему?

— И почему же?

Коготь посторонился, пропуская встречную компанию, и снова поравнялся со мной.

— Тарик ведь был изгнан из своего табора. Понимаю, по нему не скажешь: не в обыкновении уруков жаловаться и страдать на публику. Но он очень тяжело это переживает. На самом деле, в глубине своей орочьей души он ощущает себя глубоко ущербным. И тут дело не в его характере, а в нашей физиологии: мы должны быть частью стаи. Поэтому теперь, побеждая соперников одного за другим, он, быть может, неосознанно утверждает себя как главу собственного табора. Статус чемпиона для него — вопрос внутренней цельности. Тарик пойдет к титулу первого чемпиона по трупам, если потребуется. И при этом не утратит своего легкого жизнелюбивого нрава. Таковы уж мы, орки. Знаешь, почему отец отослал меня прочь из племени? — вдруг спросил Коготь.

— Чтобы ты получил образование, — кажется, я начинаю привыкать к резким сменам темы беседы. — И нашел собственный путь в жизни.

— Горные снага не мыслят такими категориями. — Коготь грустно улыбнулся. — Нет. Отец отослал меня прочь, едва заметил, что я начал смотреть на женщин не только как на неловких товарищей по играм. Потому что знал: если я инициируюсь как вождь народа, одному из нас придется убить другого. У снага-хай иначе не бывает.

— Что за хрень? — выдохнула я.

— Понятная реакция, — бесстрастно отозвался Коготь. — Снага-хай могут жить среди представителей других рас, получать образование, проявлять субъектность. Поначалу вы нас чураетесь — из-за нашей внешности и манер — но со временем привыкаете и начинаете воспринимать нас