Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Рядом лежал рыжий, старый, прошлогодний, тоже студер: Колька узнал его по решётке. На дверце у него была звезда, не белая, а красная, наша, выцветшая до розового.
Наш был, из нашей колонны, из такой же.
Лукич ходил по камням вдоль берега и собирал шины: одна целая, две целые, три. Он скатывал их к воде, в кучу. Разорванные мешки с сахаром лежали по всему склону, и сахар белел на камнях, как иней в мае.
Лукич остановился у одного мешка, нагнулся, взял щепоть и положил в рот.
— Сладкий, — растерянно сказал он. — Американский. На камнях лежит.
Потом он стал считать вслух: шин целых столько, мешков столько, разорванных столько. Посчитал, сбился и начал снова.
Синицын стоял у машины и писал в планшете акт о потере: номер шасси, номер двигателя, груз. Руки у него не дрожали. Дрожать они будут потом, Колька это знал.
Колька стоял и смотрел на колесо, которое ещё покачивалось, а потом остановилось.
Хорошая была машина, новая, из ящика, и никто на ней не ездил, кроме Сидоренко, с самого Андимешка.
Она так и не успела сказать, как её зовут.
Лукич подошёл с сахаром на губах, встал рядом и тоже посмотрел.
— Шин семь целых, — сказал он. — Сахара половина. Больше половины. Поднимем. Рассоваем. По кузовам. Довезём.
— Машина — нет, — сказал он, помолчав. — Машину не довезём.
— Нет.
— Зато Сидоренко довезём, — сказал Лукич. — Он дороже.
И пошёл наверх, за людьми, сахар поднимать.
Про воров их предупредили в Хорремабаде.
Предупредил наш комендант на перевалочном пункте, старший лейтенант с жёлтым лицом, жёлтым не от загара, а от чего-то другого. Он пил таблетки, тоже жёлтые, пил при всех и не стеснялся.
— За перевалом длинный подъём, — сказал он. — Километров десять. Вы на нём ползти будете. На первой. Шагом. А с откосов прыгают. Из камней. На кузов. Брезент ножом. И вниз всё, что под руку. Там внизу свои ловят. Шины. Сахар. Особенно сахар.
— Стрелять? — спросил Синицын.
Комендант долго посмотрел на него жёлтыми глазами.
— Тут не фронт, товарищ техник-лейтенант, — сказал он. — Тут союзная страна. Застрелите перса — будет нота. Нота пойдёт в Тегеран. Из Тегерана в Москву. Из Москвы вам. — Он запил таблетку. — Стаскивайте. Руками. И смотрите в оба.
На подъём вышли в сумерках. Раньше не получилось: Сидоренкин сахар собирали до обеда, потом был Хорремабад, потом жара, потом закипел радиатор у новенького, потом ещё что-то. В дороге всегда бывает ещё что-то.
Колька рассадил людей по кузовам, в каждый по одному. Туда, где людей не хватило, он посадил не человека, а звук: ведро на проволоке под брезентом. Дёрнешь брезент — ведро падает, громко. Это было из той жизни, из лагерей на рейдах, из пустынь, где по кузовам ночью тоже лазили.
Равиля он пустил вдоль колонны на «харлее», с фарой.
— Туда-сюда, — сказал он. — Всю ночь. Фарой по откосу. Увидишь кого — сигналь.
— А если в меня ножом?
— А ты не останавливайся.
Равиль подумал и улыбнулся. Теперь он часто улыбался — с Тегерана, с ящиков.
— Я и не умею останавливаться, — сказал он. — Это Генка умел.
Лукич достал из-под сиденья мешковину, развернул и положил утопленника себе на колени, а диск рядом, на сиденье.
— Лукич, — сказал Колька. — Не фронт.
— Знаю, — сказал Лукич. — Слышал. Нота. Из Москвы. — Он погладил кожух. — Он молчать будет. Он умеет. Он второй год утопленный. Утопленные молчат. А мне с ним спокойнее.
Ползли. Комендант сказал правду: шли шагом, на первой, медленнее пешехода. Дорога шла по карнизу. Справа был откос, высокий, из камней и валунов, и валуны нависали над дорогой так, что с любого можно было шагнуть в кузов. Слева была темнота, и из темноты несло холодом.
Равиль гонял вдоль колонны туда и обратно. Белая фара ползла по валунам, и валуны вспыхивали и гасли.
Прошёл час, потом другой, и ничего.
Колька начал думать, что ничего и не будет: увидели «харлей», увидели людей в кузовах и ушли к другой колонне, где спят.
Потом сзади упало ведро.
Упало громко, по железу, на всю гору, и сразу же длинно засигналил «харлей». Потом упало ещё одно ведро, дальше, и раздался крик, не наш, тонкий.
Колька не остановился: останавливаться на подъёме нельзя, потом не тронешься, а покатишься.
— Стёпа. Руль.
Стёпка перелез, сел и взялся за руль. На первой, шагом, Стёпка мог, Стёпка мог и на второй, и даже со второй.
Колька спрыгнул на дорогу и побежал назад вдоль колонны. Машины ползли мимо, одна, другая, а в кузове третьей дрались.
Это была Петькина, с лошадьми.
Лошади ржали и били копытами. В кузове были люди, несколько, тёмные, и один наш, новенький, из деревянных: он матерился и держал кого-то. Кто-то вырвался, прыгнул через борт на откос, между валунами. И нет его.
По откосу пролетела полоса света: Равиль. Валуны, валуны, валуны и спина, тощая, в тряпке, которая уходила вверх ловко, как кошка.
А в кузове новенький держал другого.
Колька на ходу вскочил на задний борт и перевалился в кузов.
Новенький сидел на ком-то маленьком, и маленький бился молча, как рыба на льду. Рядом лежал нож, кривой, маленький, скорее садовый. Брезент был распорот по шву, аккуратно и умело.
У кабины бились и косились лошади.
— Отпусти, — сказал Колька.
Новенький посмотрел на него дико, с разбитой губой.
— Он меня ножом…
— Вижу. Отпусти. И нож дай.
Новенький отпустил, не сразу, и отполз. Колька взял нож и сунул в сапог.
Маленький лежал на ящиках на спине и не двигался, только дышал часто, как собака, и глаза у него блестели.
Это был мальчишка. Лет тринадцати, может, четырнадцати, худой, босой, в длинной драной рубахе и почти без штанов, с бритой головой, а на голове свежий розовый шрам.
Как Стёпка, подумал Колька, как Стёпка на ступеньках, с ключом. Только без ключа, а с ножом.
Машина шагом ползла вверх.
Из темноты, с откоса, кто-то тонко крикнул по-своему какое-то имя. Мальчишка на ящиках дёрнулся, но не ответил.
Сзади по борту постучали, и Колька обернулся. Это был Лукич: он спрыгнул с Колькиного студера и дошёл, благо шагом можно было дойти, а теперь тяжело