Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Лукич посмотрел на брезент, на распоротый шов, на ящики и быстро пересчитал их глазами.
— Всё на месте, — сказал он. — Один мешок сдвинут. Не успел.
Потом он долго смотрел на мальчишку.
Мальчишка смотрел на него с ящиков, снизу, стиснув зубы, и ждал.
— Стрелять нельзя, — зло сказал новенький, вытирая губу. — А надавать можно? По шее.
Лукич на него не посмотрел.
Он подошёл к сдвинутому мешку с американским сахаром. Один угол у мешка был распорот ножом, мальчишка успел, и сахар тонкой струйкой сыпался на дно кузова.
Лукич сложил ладонь ковшом, подставил и набрал полную горсть, с горкой. Потом зажал угол мешка и заткнул его тряпкой.
Он подошёл к мальчишке, и мальчишка зажмурился.
Лукич тяжело присел, взял мальчишкину руку, грязную, маленькую, разжал пальцы и ссыпал в неё сахар, всю горсть. В маленькую ладонь не влезло, сыпалось мимо, и Лукич своими руками сложил ему вторую ладонь ковшом под первую, как складывают детям.
Мальчишка открыл глаза и посмотрел на сахар, на Лукича, опять на сахар.
— Иди, — сказал Лукич. — Иди. Зовут тебя.
Он показал головой на откос, откуда снова тонко кричали то же имя.
Мальчишка понял, не слова, а остальное. Он медленно поднялся, держа ладони вместе, как несут воду, подошёл к борту и посмотрел на Кольку, на нож у Кольки в сапоге. Колька не отдал.
Мальчишка посмотрел ещё, потом перелез через борт, одной ногой, другой, не рассыпав, спрыгнул на дорогу и полез на откос, не оглядываясь и держа руки перед собой.
Равиль проехал мимо, и фара, пройдя по откосу, нашла мальчишку, тощую спину, руки перед собой, и подержалась на нём секунду. Потом ушла дальше, по валунам.
Новенький смотрел на Лукича с открытым ртом.
— Товарищ старшина, — сказал он. — Он же вор. Он же сахар крал. А вы ему — сахар.
— Крал — мешок, — сказал Лукич. — Мешок на учёте. Мешок я не отдам. А горсть — не на учёте. Горсть сама высыпалась. Видишь? Дырка.
Он показал на заткнутый угол.
Новенький посмотрел туда, но не понял.
Лукич сел на ящик, там, где лежал мальчишка, и посмотрел в темноту, на откос.
— У нас в двадцать первом тоже такие лазили, — сказал он никому. — По вагонам. С хлебом. В голод. И я лазил. — Помолчал. — Меня один стрелочник поймал. С мешком. И не отдал. А горсть дал. Я помню. Двадцать два года помню. А мешок забыл.
Колька молчал. Про двадцать первый он от Лукича слышал впервые.
До утра вёдра падали ещё дважды, и оба раза зря: один раз от ветра, а другой раз из-за Кравчука, который задремал и сам дёрнул свой брезент.
Утром Лукич пересчитал всё, каждый кузов.
— Всё на месте, — доложил он Синицыну. — За вычетом горсти.
— Какой горсти?
— Сахара. Высыпалась. В дырку.
Синицын посмотрел на него, потом на Кольку, а Колька смотрел в сторону.
— Горсть писать не буду, — сказал Синицын и покраснел. — Горсть в акте не предусмотрена.
Кочевников увидели на другой день, за Хорремабадом.
Дорога вышла из ущелья в долину, высокую и зелёную. Это была первая зелень с самого Каспия: трава, ещё не выгоревшая, и по траве шли овцы.
Их было много, тысячи, и таких отар Колька не видел ни в той жизни, ни в этой. Серая, пыльная отара шла по долине вверх, блеяла и текла, как вода, только в гору. За овцами шли чёрные козы, за козами ослы с вьюками, и на вьюках сидели дети. На одном осле сидела старуха и пряла прямо на ходу, веретено крутилось.
А за ослами шли верблюды, одногорбые, как в Тегеране, штук двадцать, навьюченные шестами, чёрными полотнищами, котлами, мешками. Целый дом на верблюдах.
— Луры, — сказал про них вчера жёлтый комендант. — Кочуют. Весной вверх, осенью вниз. Тыщу лет так. Им война не указ. И дорога наша не указ. Ждите. Объезжать не пробуйте. Отару не объедешь.
Ждали. Колонна стояла на обочине, а отара медленно текла поперёк дороги. Овцы тёрлись о колёса, козы лезли на подножки, и одна залезла Петьке на капот и стояла, глядя на Петьку через стекло. Петька смотрел на неё.
— Тормозил заранее, — сказал он. — Не помогло.
И тут Учёт встал.
Второй день он лежал у Кольки в кузове на алюминии, а алюминий за день накалялся. Стёпка подстилал брезент, потом второй брезент, потом свою шинель. Учёт лежал и тяжело дышал ртом. Шерсть с него по-весеннему лезла бурыми клоками, и клоки летели по ветру за колонной. Сидоренко сказал, что это как дым от паровоза, только шерстяной.
Персия была Учёту жаркая. Он был казахский, степной: ему мороз — ничего, буран — ничего, Сталинград — ничего, а в Персии жарко. В Андимешке он лёг в тень под кухню и перестал жевать. Перестал! Лукич испугался и поил его из своего котелка, с солью, как всех.
А теперь Учёт встал во весь рост, в кузове, над кабиной, огромный, бурый, клочкастый, и закричал.
Колька ни разу не слышал, чтобы Учёт кричал. Учёт жевал, смотрел сверху, ложился, когда надо, но не кричал.
А тут закричал, протяжно, с бульканьем, как будто внутри у него был котёл и этот котёл закипел.
Верблюды на дороге остановились все разом и повернули головы. И один, передний, старый, с облезлой шеей, ответил.
Учёт закричал ещё. Стёпка стоял у борта и смотрел на Учёта, на верблюдов, опять на Учёта.
Отара прошла к вечеру. Последним ехал на муле старик в войлочной шапке, круглой, белой, с лицом коричневым, как голенище. Он придержал мула у Колькиного студера и долго смотрел на Учёта, на один горб, на второй.
Потом поднял руку, показал два пальца и засмеялся.
Ночевать встали там же, у речки, а кочевники встали выше, километрах в трёх. Колька видел их шатры, чёрные, низкие, видел дымы, слышал собак и верблюдов.
Верблюды кричали оттуда, а Учёт отвечал им отсюда.
Стёпка пришёл к кухне, когда Лукич раздавал, постоял и подождал, пока все отойдут. Лукич видел, что он ждёт, и не торопил.
— Пантелей Лукич. Учёт на вас записан?
— На роте, — сказал Лукич. — Единица тягловая. Запасная. Одна.
— А если отдать?
Лукич положил черпак и спросил:
— Кому?
Стёпка показал головой вверх