Диггер - Александр Науменко

— Нет.

— Почему, нет?

— Потому что я так сказал.

Мужчина раздражённо скривил тонкие бескровные губы.

— Вы, видимо, не поняли сути происходящего, молодой человек. Я занимаю высокую руководящую должность в городской администрации. Мое спасение имеет абсолютный приоритет. Вы обязаны немедленно обеспечить мне безопасный проход и личное сопровождение.

Я не знаю что нёс этот тип. Может, он был пьян, или под действием чего-то тяжёлого. Но поведение его явно было неадекватным.

— У нас нет абсолютно никаких обязательств ни перед администрацией, ни перед кем-либо ещё в этом бункере. Мы идём сами по себе. Группа полностью укомплектована, свободных мест больше нет.

Острый подбородок чиновника затрясся от неконтролируемого гнева, а на мокром виске угрожающе вздулась синяя вена. Лицо мгновенно побагровело.

— Да ты кусок вонючего дерьма! Я вас всех под военный трибунал пущу! Вы сгниете в тюрьмах до конца своих дней, как только спасатели восстановят связь!

Брызгая слюной, мужчина сделал резкий шаг вперёд и высоко замахнулся, намереваясь то ли схватить диггера за грудки, то ли ударить наотмашь по лицу.

Жилин даже не моргнул. Он сделал короткое, плавное и почти неуловимое движение корпусом, элегантно уходя с линии атаки. В ту же секунду его правая рука молниеносно выбросилась вперёд. Кулак с глухим, болезненным стуком вонзился глубоко в солнечное сплетение нападавшего.

Чиновник мгновенно задохнулся. Его глаза едва не выкатились из орбит, рот широко и жалко раскрылся, судорожно хватая спёртый станционный воздух. Он резко согнулся пополам, рухнул на колени, крепко обхватив живот обеими трясущимися руками. Через секунду из его глотки вырвался свистящий хрип, смешанный с нитками густой слюны, обильно капающей на грязный гранит платформы.

Лёха совершенно спокойно посмотрел на скорчившуюся у его тяжелых ботинок фигуру, поправил съехавшую лямку своего рюкзака.

— Правила изменились. Трибуналов больше нет. Законов тоже. Есть только мы и пустые тоннели.

Чиновник кое-как поднялся на ноги, согнутый, держась за живот. Лицо из багрового стало землисто-серым. Он открыл рот, то ли чтобы выругаться, то ли чтобы позвать на помощь, но увидел лица окружающих и промолчал. Ни один человек в толпе не смотрел на него с сочувствием. Несколько секунд он стоял, качаясь, обводя людей мутным взглядом побитой собаки, потом развернулся и побрёл обратно в толпу, сутулясь, прижимая локти к бокам. Люди расступались перед ним, но не из уважения, а из брезгливости, как расступаются перед человеком, от которого дурно пахнет.

Бородатый мужчина из нашей группы проводил его взглядом и негромко произнёс:

— Красиво.

Его брат, коренастый, со шрамом, хмыкнул.

— Мог бы и добавить.

— Хватит, — оборвал Жилин. — Не цирк.

Он обвёл внимательным взглядом нашу притихшую группу. Никто не проронил ни слова в защиту чиновника. Молодой военный лишь едва заметно усмехнулся, поправляя воротник своего камуфляжа.

— Тогда выдвигаемся, — скомандовал Лёха, поворачиваясь к технической двери.

Он провёл на станции меньше сорока минут. Успел попить воды, съесть половину батончика и выслушать доклад Крота о состоянии его ботинок. Мокрые, но целые. Этого хватило. Жилин обладал способностью, которую я видел только у профессиональных спортсменов, переключаться между расходом и накоплением энергии мгновенно, без раскачки. Полчаса отдыха, и он снова на ногах, собранный, готовый.

Я посмотрел на блондинку. Она стояла, обхватив себя за плечи, и её руки покрылись гусиной кожей. Тонкий свитер не грел. Станционный воздух, влажный, тяжёлый, забирался под ткань и тянул тепло. При том, как это было видно, под низом у неё ничего не было, если заметить очертания груди без бюстгальтера.

Я стянул куртку. Не задумываясь, не взвешивая, не рассуждая. Стянул и протянул ей. Движение получилось неловким. Рука дёрнулась, как на верёвке, и куртка повисла между нами, как нелепый мостик.

— Надень.

Она посмотрела на куртку. Потом на меня. Её голубые глаза задержались на моём лице, и я почувствовал, как тепло снова поднимается по шее.

«Идиот. Мир рухнул, а ты краснеешь».

Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, но улыбка эта оказалась первой за всё утро, которая выглядела настоящей. Не защитной, не вежливой, а живой.

— Спасибо, — произнесла она, принимая куртку. — Я Ксения.

— Антон.

Она надела мою куртку. Рукава оказались ей длинны, и она подвернула их, обнажив тонкие запястья. Куртка висела на ней мешком, но Ксения, казалось, этого не замечала. Она запахнула полы, втянула носом воздух и чуть расслабила плечи.

— Ты правда диггер? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Так. Не настоящий. Не как Жила или мой брат. Я недавно начал. Больше смотрю, чем лазаю.

— Но ты знаешь, что тут, — обвела она взглядом станцию, — внизу? Тоннели, коллекторы?

— Кое-что знаю. Жила знает в сто раз больше.

— Жила, это тот, сухой?

— Да. Лёха Жилин.

— А вот тот, это твой брат?

— Угу. А здоровяк, это Крот. Та девушка, Таня.

— Понятно.

— А Крот, он всегда такой молчаливый? — спросила она, покосившись на здоровяка.

— Крот говорит, когда надо. А когда не надо, молчит. Полезное качество.

Я отвечал, будто знал Кротова триста лет, хотя это было далеко не так. Только по рассказам Егора.

— Хотела бы я так уметь.

— А ты болтливая?

Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже другой, не защитной, а ироничной, направленной на себя.

— Бывает. Особенно когда нервничаю. Начинаю говорить и не могу остановиться. Сейчас вот держусь, потому что обстановка не располагает к светским беседам.

— Ну, как сказать. Под землёй в ядерный апокалипсис, чем не повод для светской беседы.

Она тихо рассмеялась. Короткий, негромкий смех, который тут же оборвался, как будто она испугалась его неуместности. Но на секунду, на одну короткую секунду, всё вокруг стало чуть менее страшным. Смех в темноте. Маленькое чудо.

Ксения кивнула и ничего не сказала. Повернулась к группе, ожидающей сигнала. Я смотрел на её профиль, прямой нос, высокий лоб. Линия подбородка, мягкая, но чёткая. Пшеничные волосы падали на воротник моей куртки, и мне показалось, что куртка стала выглядеть лучше, чем на мне.

Я отвернулся. Аня. Вспомнил Аню и почувствовал укол,