Диггер - Александр Науменко
Я вспомнил последний наш разговор. Вчера. По телефону, вечером, перед тем как ехать к метро. Она рассказывала про репетицию, про дирижёра, который опять был недоволен вторыми скрипками, про кофейный автомат в консерватории, который начал выдавать кипяток вместо капучино. Обычный разговор, из тех, что забываешь через минуту после того, как нажмёшь «отбой». Я даже не сказал ей «люблю». Не потому, что не чувствовал, а потому, что торопился. Егор уже ждал внизу в машине, и я бросил ей «ладно, давай, созвонимся» и повесил трубку. Три слова, которые мог бы сказать и не сказал. «Люблю», «скучаю», «береги себя». Любое из трёх. Но ни одного.
И теперь эти несказанные слова стояли в горле, как кость. Не проглотить, не выплюнуть. Я таскал их с собой по тоннелям, по коллекторам, по переходам, и они становились тяжелее с каждым шагом. Каждый раз, когда я смотрел на Ксению, эта кость поворачивалась, царапая изнутри. Не потому, что я предавал Аню. А потому, что мир, в котором существовала Аня, мог уже не существовать, и моё сердце, подлое, трусливое, практичное, начинало искать новую опору, ещё не похоронив старую.
Мартынов стоял у двери технического коридора и смотрел на нас. Его красное лицо ничего не выражало, но глаза, маленькие, карие, спрятанные в складках, смотрели с выражением, которое я прочитал как «удачи». Или «прощайте». Или и то, и другое.
Мне стало жаль, что он оставался. Такой человек пригодился бы нам. В пути, в решениях, в минутах, когда нужен не навык, а характер. Но Мартынов принял своё решение, и спорить с ним означало оскорбить.
Перед самым выходом я вернулся к пожилой женщине и её мужу. Мужчина дышал ровнее, глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал понимание.
— Уходите? — спросила женщина.
— Да.
— Правильно. Идите. Мы останемся. Куда нам.
Я достал из кармана оставшиеся три таблетки валидола, которые мне отдала та женщина в очках, совершенно позабыв о них, и положил в ладонь старухе.
— Вот. Если снова прихватит.
Она посмотрела на таблетки, потом на меня. Её сухие губы сложились в подобие улыбки, горькой, благодарной.
— Дай бог тебе дойти, сынок.
Я выпрямился и направился обратно к группе, унося с собой её слова, как талисман. «Дай бог дойти». Я не верил в бога. Но в тот момент хотел поверить.
Жилин подошёл к двери, обернулся, пересчитал нас взглядом. Егор, Таня, я, Ксения, женщина с подростком, военный, двое мужчин, Крот. Одиннадцать человек.
— Правила, — произнёс он коротко. — Идём друг за другом. Дистанция не больше двух метров. Замыкает Крот.
Кротов кивнул из-за спин.
— Если кто-то отстаёт, ждём. Если кто-то не может идти, решаем на месте. Вода, только по моей команде. Фонари не выключать. Разговоры по минимуму. Вопросы?
— Сколько идти? — спросил бородатый.
— По времени? Часов шесть. Может, восемь. Зависит от условий. По расстоянию, километров двенадцать-пятнадцать, если прямо. Если обходами, больше.
Бородатый присвистнул. Его брат, коренастый, со шрамом, ничего не сказал, только поправил ремень на куртке.
— Всё? Тогда пошли.
Жилин открыл дверь и шагнул в темноту.
Мы двинулись за ним. Один за другим, как бусины на нитке. Егор шёл вторым, за ним Таня. Женщина с подростком, четвёртая и пятый. Военный, шестой. Двое мужчин, седьмой и восьмой. Ксения, девятая. Я, десятый. Крот, одиннадцатый, замыкающий. Порядок установился сам, и я не стал его менять, хотя оказался рядом с Ксенией не по расчёту, а по стечению обстоятельств.
Дверь за нами закрылась. Станция «Чистые пруды» осталась по ту сторону, с её тысячей людей, тусклым светом, запахом пота и страха. Мартынов остался. Полицейский остался. Старик с транзисторным приёмником, крутящий колёсико в пустом эфире. Женщина в халате у гермозатвора. Подростки, играющие в дурака. Все остались. А мы ушли.
Технический коридор знакомо блеснул бежевым кафелем в свете фонарей. Потом лестница вниз, десять ступеней, площадка, десять ступеней. Потом вентиляционный зал с гудящими коробами. Потом ещё одна дверь, и мы оказались в коллекторе, в том самом, по которому пришли ночью. Казалось, прошла вечность. На самом деле прошло всего тринадцать часов.
Жилин шагал впереди, и его фонарь вырезал из темноты ровный конус, в котором мелькали трубы, кабели, бетонные стены. Он двигался быстро, уверенно, и мне приходилось прибавлять шаг, чтобы не отстать. За мной шла Ксения, и я слышал её дыхание, частое, неглубокое. Она не привыкла к такому темпу. И к такой темноте.
— Осторожно, тут порог, — предупредил я, не оборачиваясь.
— Вижу.
Её голос звучал ровно, без одышки, хотя дыхание выдавало усилие. Крепче, чем казалась. Тонкая, хрупкая, но внутри, видимо, стержень.
Коллектор вёл нас параллельно тоннелю метро, на глубине сорока метров, ниже уровня путей. Жилин шёл по маршруту, который проверил во время разведки, отмечая повороты короткими комментариями:
— Поворот направо. Через пятьдесят метров будет затопленный участок. Вода по колено, не выше. Держитесь правой стены, там ступенька, можно пройти посуше.
Мы повернули. Вода появилась сразу, плеснула под ботинками, холодная, с тем же бурым оттенком, который я заметил на носках Крота. Я шагнул вправо, нащупал ступеньку, о которой говорил Жилин, и пошёл по ней. Вода доходила до щиколоток, не до колена.
— Сюда, — обернулся я к Ксении и протянул руку, показывая на ступеньку.
Она взяла мою руку. Пальцы холодные, тонкие. Перешла на ступеньку, отпустила. Прикосновение длилось секунду, может, полторы.
— Спасибо.
Я кивнул и пошёл дальше.
За нами шлёпала по воде женщина с подростком, слегка отстав. Мальчик тихо ахнул, когда вода залилась в кроссовки. Мать что-то шепнула ему, и он замолчал.
Затопленный участок закончился через тридцать метров, как и обещал Жилин. Пол снова стал сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли. Наши следы отпечатывались в ней чётко, как на свежем снегу.
— Привал, — объявил Жилин. — Две минуты.
Мы остановились. Я