Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Свет ставил Гловер. Худой, лет сорока, в серых рабочих брюках и клетчатой рубашке.

Говорил мало, работал быстро. Четыре прибора на стойках: два на платформе, два у стены слева, все направлены на трибуну и на первые ряды.

Лампы кварцевые, по тысяче ватт. Он развел стойки, поднял мачты, надел на приборы рамки с матовой пленкой и полез за люстру пристраивать пятый прибор.

— Сто пятьдесят свечей на фут, — сказал он мне сверху. — Иначе на цвете лицо уйдет в зелень.

— Кабели протянете по полу?

— По полу и под коврик. Никто не споткнется.

Я прошел вдоль всех стоек с фонарем. Снял с одной рамку, посветил внутрь корпуса, увидел отражатель, патрон, лампу и провод. Гловер молча подождал, пока я поставлю рамку на место и пошел дальше.

Звукорежиссер Меррик разбирался с микрофонами на трибуне. Два микрофона на гусиных шеях, оба от отеля уже установлены.

От них шли провода в распределительную коробку под сценой, а из коробки по восемь гнезд на все стороны, для радио, телевидения и стенографистки Белого дома. Меррик воткнул свой шнур в гнездо, надел наушник на одно ухо и постучал ногтем по микрофону.

— Раз. Раз. — Он послушал. — Левый шумит.

— Чинить будете?

— Нет. Выключу. Хватит одного. — Он снял наушник. — Скажите, окно останется открытое?

— Да.

— На звук в зал не повлияет звук с улицы?

— Улица за поворотом коридора и двумя дверями.

— Тогда ладно, — сказал Меррик и полез под сцену с фонариком.

Кофров вышло девять. Я сверил их с перечнем, который дал Аддисон и пересчитал по номерам, наклеенным на крышки.

Камера, объектив запасной, штатив, четыре со светом, звук и кабель. Девятый кофр лежал под платформой, длинный и плоский.

— Этот почему здесь отдельно?

Винчелл вытер руки о рубашку.

— Запасная головка.

— Камера?

— Да, без объектива и ручек. Возим всегда, вторую в эфир не дают, но если первая сядет посреди передачи, продюсер меня съест. — Он щелкнул замками и откинул крышку.

Внутри в фигурном ложементе из серого пенопласта лежал корпус камеры. Три кнопки, гнездо разъема, паз под объектив, закрытый пластмассовой заглушкой.

Я нажал на заглушку пальцем, она сидела плотно. Винчелл постучал по кожуху костяшкой.

— Если хотите, поднимите.

Я взял камеру. Корпус оказался тяжелый, фунтов на восемьдесят, сидел в ложементе так, что вынуть его удалось только двумя руками, ухватившись за края.

— Кофр останется здесь до конца съемки?

— Куда я его понесу? Под платформой и постоит.

Я переписал в блокнот номер с крышки, потом номера со всех девяти кофров. Достал из кармана моток серой клейкой ленты, отрезал девять полосок и заклеил стыки крышек, а поперек каждой полоски расписался шариковой ручкой.

Винчелл смотрел на это с интересом.

— Это зачем?

— Чтобы вечером было видно, открывали или нет.

— А если мне что-то понадобится?

— Позовете меня. Я стою вон там. — Я показал на двустворчатую дверь. — И буду стоять весь вечер.

Винчелл пожал плечами и пошел настраивать баланс по белой карточке. Меррик вылез из-под сцены. Гловер спустился со стремянки, сложил ее и отнес к стене.

Я записал в блокнот время, шестнадцать двенадцать.

В восемнадцать сорок Хаскинс забрал меня из зала и повел на Семнадцатую.

Улица уже гудела. От Фаррагут-сквер клерки шли домой, у газетного лотка на углу стояла очередь за вечерним выпуском. Продавец складывал сдачу в фартук и кричал что-то про Агню.

В офисном здании лифт ходил до одиннадцатого этажа. Дальше лестница и люк с железной крышкой, откинутой на петле. Хаскинс вылез первым и подал мне руку.

Наверху дул теплый ветер с запахом гудрона. Крыша покрыта рубероидом, местами вздувшимся пузырями.

Бак на железных ножках, антенна с растяжками и вентиляционные короба. У парапета с южной стороны лежали три мешка с песком, на них сложенное одеяло.

Второй человек Хаскинса, в куртке с капюшоном, сидел за коробом и смотрел в трубу на треноге. Рядом, на брезенте, лежала винтовка с оптикой, потертым деревянным ложем и снятым ремнем.

— Не подходите к парапету, — сказал Хаскинс. — Стойте за коробом.

Я последовал его указаниям.

Отсюда «Мэйфлауэр» открывался целиком. Видно длинный фасад вдоль Коннектикут-авеню, ряды окон, плоская крыша с машинным отделением лифтов.

Ниже и правее Десейлс-стрит, белый фургон Си-би-эс у тротуара, мачта антенны поднята. Между двумя домами в щель виднелось мое окно в служебном коридоре, с черной ниткой кабеля, уходящей вниз по кирпичу.

— Сто шестьдесят пять ярдов, — сказал Хаскинс. — До окна. Мерили дальномером во вторник, потом проверили по плану квартала.

— А до края сцены?

— Сцену отсюда не видно. Видно двадцать футов паркета за дверью, когда дверь открыта. Туда никто не станет.

Внизу, на пожарной лестнице дома напротив, рабочий в комбинезоне чинил крепление. Он поднимал молоток и бил по кронштейну. Молоток опускался, и только потом, отдельно, доносился стук.

Хаскинс тоже смотрел на нас.

— Далеко, — сказал он.

— Триста футов, если считать по прямой.

— Около того.

— Значит, стук приходит через четверть секунды.

Хаскинс повернул голову.

— Вы это в уме считаете?

— Тысяча сто двадцать пять футов в секунду. На сегодня чуть больше, воздух теплый.

Он помолчал.

— Если стрелять отсюда, — сказал он, — от вспышки до звука в окне будет почти полсекунды.

— Четыреста девяносто пять футов. Сорок четыре сотых.

— Мы так и насчитали. — Хаскинс кивнул на своего напарника. — Дэнни у трубы, я на винтовке. Если он видит вспышку и не слышит хлопка в ту же секунду, он говорит «далеко». Если слышит сразу, значит, стреляли рядом, тогда мы работаем не по крышам.

Напарник у трубы не обернулся.

— А по улице, — сказал он.

— Да, тогда работаем по улице, — подтвердил Хаскинс.

Над Потомаком солнце уже легло на крыши Вирджинии, стекла на верхних этажах зданий вдоль Эл-стрит горели красным цветом.

Внизу в сквере зажглись фонари. По одному, с промежутками, их так включал сторож.

Рабочий на пожарной лестнице забил последний гвоздь, собрал инструмент и полез вниз. Стук догнал его уже на третьем этаже.

Хаскинс посмотрел на часы.

— Девятнадцать ноль две. Гости пошли.