Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Да-да, конечно, — сказал он. — Но помните. Мы за вами наблюдаем.
Мне даже и не верилось.
— Честь имею, — буркнул я, нахлобучивая шляпу.
Гауптвахту я покинул незамедлительно. Забрал свою шпагу, прицепил к поясу, размышляя, что делать дальше. По-хорошему, нужно было явиться к командиру роты и доложить, но я на миг представил обрюзгшую морду Ефимова и отправился к себе. Пошли они все к чёрту, все до единого.
Этот, если можно так выразиться, арест… Заставил меня немного пересмотреть приоритеты. Я понял, что полагаться могу только на себя самого. Да, если бы не фон Беренс, всё могло бы кончиться гораздо хуже, но в том нет ни его, ни моей заслуги, так сложились обстоятельства, аудитор и не пытался меня выгородить, просто сказал правду. А вот другие офицеры… Так называемое офицерское братство… Вращал я их всех на известном органе. Своим среди них я никогда так и не стану, значит, нечего и пытаться.
Офицеру зазорно работать руками? Плевать, мне нужны деньги. Офицер не должен панибратствовать с нижними чинами? Ну, панибратство я и сам не любил, но больше мне общаться, пожалуй, и не с кем. Офицерам принято жить на широкую ногу и кутить вовсю? Плевать я хотел на то, что подумают обо мне другие.
Нужно рваться наверх, ещё выше. Так, чтобы уже ничего не смогло пошатнуть моего положения. А с честной службой пехотного прапорщика это вяжется слабо. Значит, будем думать. И кое-какие мысли уже имелись.
У себя в комнате я закрылся и первым делом сел к печной трубе отогреваться. Затем взял перо и чернила, принялся выписывать варианты прогрессорства, способные продвинуть меня наверх. Или хотя бы обогатить.
Это раньше, простым солдатом или даже унтером, у меня не было времени на изобретения и внедрение прогресса, там и вздохнуть-то некогда было. А теперь, когда я стал прапорщиком, изыскать время всё-таки можно. Даже странно, что я только сейчас до этого додумался. Хотя нет, я просто вошёл в колею, пытаясь стать образцовым обер-офицером, а теперь арест и допрос меня из колеи выбили. Значит, буду плохим офицером, зато богатым и успешным. И если первое другие офицеры ещё могут простить, то богатство и успешность не прощают никогда и нигде.
Список выходил не слишком большой. Пуля Минье, у которой были и свои минусы. Консервирование пищи, за которое я сперва ухватился, как за спасительную соломинку, оказалось с подвохом. Окупаться оно будет только на больших объёмах, мне пока недоступных, а армейские поставщики меня просто закопают. Севооборот и прочие сельскохозяйственные изобретения негде внедрять и показывать. Прицельные приспособления для фузеи или штуцера… Надо бы об этом поразмыслить, но богатым они меня не сделают.
Мысли мои, по большей части, вращались вокруг военных изобретений, таких, какие могли бы пригодиться и мне самому. Шрапнельный снаряд… Заманчиво, и реализуется относительно просто, повозиться придётся разве что с мощностью взрывателя, подбирать опытным путём. Рядом с каждым вариантом я зарисовывал маленькую схему, и делать это пером оказалось чертовски неудобно. Вот карандаш бы… Точно, ещё и карандаш можно изобрести, польза от него огромная, производство несложное, скупать будут вагонами…
В итоге я остановился на трёх наиболее возможных вариантах — пуле, картечной гранате и карандаше. Остальное как-нибудь потом.
Размышления мои прервал стук в дверь, чрезвычайно настойчивый и назойливый, и очень хотелось рыкнуть что-нибудь матерное, но я не знал, кто это стучит, так что ограничился ворчанием под нос, пока вставал и открывал.
На пороге стоял подпоручик Клеркер, со шляпой в руках.
— Господин подпоручик, — ровным тоном произнёс я.
— Василий Петрович! Я знал, знал, что вас отпустят, что всё это навет! — с жаром воскликнул он.
Я промолчал, продолжая стоять в дверях. Хотелось, чтобы он ушёл, и я мог бы со спокойной душой вернуться к своему занятию.
— Это же надо! Арестовать боевого офицера! Отправить на гауптвахту! Немыслимо! — продолжал Клеркер. — Все эти статские, тыловые…
— Так точно, — сказал я.
— Василий Петрович… — нахмурился подпоручик, внимательно вглядываясь мне в лицо. — Право, не думаете же вы, что это кто-то из офицеров донёс, да мы бы никогда…
— Никак нет, господин подпоручик, — сказал я. — Прошу меня извинить. Мне необходим отдых.
Клеркер смутился, закивал, хлопая глазами.
— Да-да, конечно, Василий Петрович, — забормотал он. — Вынужден тогда откланяться, возвращайтесь поскорее…
Мне, если честно, никого не хотелось видеть. Бывают дни, когда хочется побыть одному, а поздней промозглой осенью такие дни наступают чаще обычного. Я никого не винил, кому охота связываться с Тайной канцелярией, вступаясь за вчерашнего мужика. Но разговаривать всё равно не хотелось.
— До завтра, Серафим Стефанович, — сказал я, закрывая дверь.
Вышел я только на следующий день, к утреннему построению, словно ничего не было, и служба пошла своим чередом, разве что офицерское собрание я больше не посещал. Приглашать меня никто и не думал, а навязывать своё общество я не хотел, да и столоваться отдельно от всех оказалось даже выгоднее. Марью Андреевну я тоже больше не посещал, в первую очередь, чтобы не скомпрометировать её в глазах общества, только передал через служанку, что её делом занимается полковой аудитор.
В расследования не лез, перед начальством не выслуживался, отбывал необходимый минимум, больше времени посвящая изобретениям и экспериментам, насколько это было возможно в моём финансовом положении.
Лужин, к моему удивлению, Мариенбурга не покинул. Особо важный следователь по особо важным делам почти каждый день маячил рядом с расположением полка, то в штабе, то поблизости от канцелярий, то на окраине города, и я связывал это с тем, что он продолжает расследовать моё дело, опрашивая всех, кто слышал хоть одно слово про царского бастарда.
Как выяснилось позднее, я ошибался.
Через несколько дней меня вызвали в штаб, под светлые очи подполковника Мейендорфа, и я невольно напрягся, зная, чем чреваты подобные вызовы. Явился сам полковой адъютант, поручик Зеленин, и даже сопроводил меня до командирского кабинета.
Внутри кабинета я увидел Порфирия Петровича. Мейендорф и фон Беренс сидели за столом, Лужин прохаживался у окна. Я вошёл и исполнил воинское приветствие, игнорируя присутствие секретаря Тайной канцелярии.
— Ваше высокоблагородие, прапорщик Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я.
— Садитесь, прапорщик, — приказал мне Мейендорф.
Я сел. Порфирий Петрович продолжал выглядывать в окно, то и дело поправляя полупрозрачную тюль, я ждал, когда хоть кто-то из них перейдёт к