Бот - Виталий Штольман
– Я действительно в матрице?
– Кто знает? Кто знает? Когда ты поймешь, как все устроено, то станешь на финальный путь в этом мире. Знания открывают врата в вечность, здесь тебе больше делать будет нечего…
– Куда нам надо идти?
– Отсюда!
– Зачем?
– Ты что, баламошка, шоль, аль у тебя Стокгольмский синдром развился?
– Иди ты!
– Варлам дворам: «One love!» Дворы Варламу: «По пути Шаламова… До севера»… За прикормку неверную. Сыпал поровну… Теперь порознь с дерзкими… Жизнь кроет… Да?
– Шурик, давай без твоих рифм, и так тошно!
– Меня в такие моменты прорывает. – Он посветил в дверной проем, – Прошу!
– После вас!
– Ну после нас, так после нас, мы люди негордые.
Мы зашли в длинный петляющий коридор с низкими потолками, под которыми шли связки каких-то толстых кабелей и торчали куски арматуры, пришлось даже нагибаться местами. Шагов через сто пред нами образовалась просторная комната с тусклым желтым освещением. По середине стояли два стула. Перед ними три камеры. Одна захватывала общий план, остальные брали крупным планом стулья.
– Тут что интервью снимать будут? – удивился я.
– Да.
– Мое?
– Да.
– Кто? Иллюминат? Если он, я ему рожу начищу. Честное слово, начищу. Или убью вообще! Если это он, я за себя не отвечаю!
– Он уважал Есенина за стиль… И Маяковского он чтил за дерзость… А Пушкина совсем уж не взлюбил… Письмо Татьяне сбило ритм… Когда пред классом выступал… Был высмеян и ставлен на порок… Пророк проворный прыгнул в кузовок… И был таков!
– Да кто?
– Увидишь. Садись давай. Жди. Я позову его.
– Кого его?
– Мотая кому-то нервы, не думай, что будешь первым… Кто не получит по морде… Как смеешь спорить ты? Бикфордов шнур на пути к динамиту… Искрит… Аккордом упорно… От спора до порки… Держи портки впору… И по просторам!
– Шу-у-у-урик!
– Да-да! – донесся откуда-то издали его голос.
– Ты куда?
Ответа не последовало.
Вот же скот. Притащил меня сюда. Зачем? Шоу продолжается? Они сменили формат? Теперь мне нужно давать комментарии? Это последняя комната? По пути я не видел других дверей. Квест пройден?
В комнату зашел человек, я знал его, отчего вжался в стул, бежать было некуда, все мои мысли вмиг заглохли. Это был преступник по прозвищу Бабочка, что получил свое прозвище за использование соответствующих ножей при расправе с людьми. Я знал его не понаслышке. Он работал на Виктора Палыча, которому принадлежала «Барбара», где ваш покорный слуга прожигал свои никчемные дни и чуть не расстался со своими рукописями, а следом и жизнью. Его и всю его братию посадили по моей наводке, вернее, я был приманкой по воле опера Гробова. Так, стоп! Опер же убил Бабочку при задержании. Прямо у меня на глазах. Мне этот маньячина еще нож в плечо метнул, я потом в больнице откисал. Операцию даже делали. Я точно видел, как законник разрядил в него всю обойму из своего табельного. Как он выжил? Это просто невозможно! А он стоит сейчас предо мной, камеры настраивает. В простом пиджачке. Чистом, но старом. Глаза уже не отдают смертельным холодом, в них какая-то заинтересованность процессом. Может, это его брат-близнец? Добрый. И не умеет резать людей на ремни. Да не, это все иллюзия. У маньяков всегда так, чтоб жертва лишний раз не вибрировала, потому-то они и ведут себя соответственно. Но это если б Бабочка первый раз меня убить хотел, а так ведь меж нами уж давно все точки над «i» расставлены. Я так и знал, что вся эта движуха – дело рук Виктора Палыча. Простое решение – чаще всего верное, а то ты, Виталий Александрович, разогнал столько кипучих теорий. Чуть ли не мировой заговор вокруг тебя организовался. Ага-ага. Да кому ты нужен? Писака недоделанный. Сейчас поговорим под запись о том, как я всех подставил, а потом Бабочка достанет свои ножи и нарежет на гуляш. Вот кино-то получится. С трех ракурсов. Потом Виктор Палыч с корешами будет на зоне с восторгом смотреть на обыденность ужаса. «Оскара» в этом фильме мне не дадут, это точно.
– Ну что ж начнем? – маньяк не был таким резким и холодным, как раньше, что несказанно удивило меня, – Вы знаете меня?
Я слегка кивнул.
– Замечательно-замечательно. Я так рад, что мы наконец-то встретились. Тогда начнем.
– Что начнем?
– Интервью! – удивился тот и душевно улыбнулся, – Это же очевидно! Иначе зачем я здесь?
– Ах, да! – мне было максимально не по себе, ибо я все еще чувствовал подвох в этом спектакле, где в какой-то из сцен меня реально убьют, – А где Шурик? Свинтил? Сволочь! Я так и знал, что он работает на них!
– Здравствуйте, мои дорогие зрители! С вами я, Иван Прокофьев, и наша передача «Лица». Сегодня у нас в гостях звезда люберецкого литературного андеграунда Виталий Александрович Штольман. Здравствуйте, Виталий Александрович! – Бабочка встал со стула и протянул мне руку, я аккуратно ответил.
Что вообще происходит? Бабочку зовут Иван Прокофьев, и он – телеведущий? Мы сейчас реально будем говорить о литературе? С этим маньяком? Нет, Виталий Александрович, это не может быть реальностью, попросту не может. Так не бывает! Я же так и подумал, когда Шурик появился! Он живет в моей голове! Он там давно прописался! Я все еще лежу в той луже средь разбитого хлама. Вероятно, воды стало столько, что я начал захлебываться, а от нехватки кислорода у меня галлюцинации. Ну реально, что за сюр происходит? Окей, давай поговорим. Интересно, куда все это выведет?
– Здравствуйте, Иван! Да никакая я и не звезда, так пишу о том, о сем… Повестюшки, да хохотушки… Реже о чем-то глубоком…
– Не скромничайте, Виталий Александрович!
– Хорошо.
– О творчестве вашем и так все известно, потому мы опустим эту часть и сразу перейдем к волнующим меня вопросам, – Бабочка удобно развалился на своем стуле и закинул ногу на ногу, – Если бы ваша жизнь была произведением, а это кажется так и есть, то насколько она вторична? Ведь все сюжеты уже давно объезжены и скатаны. Собирая известные формы, конструктор вторичности первичен? Архитектурные шедевры строят из тех же материалов, но вы берете объекты покрупнее. Миксуя плагиат, шедевр не сотворить? Или сотворить?
– Взят