Нарвский нахал - Константин Градов

Он пошёл к лодке: гребцы наконец подвели её к мосткам бортом. Я догнал его у края.

— Данила Андреевич. Купцы в Нарву пошли. Чиниться им негде.

Лобанов остановился. Так он слушал меня в апреле, когда я выпрашивал у него ночь до утреннего доклада: молча, не мигая.

— Подумаю, — сказал он.

Лодка отвалила. Плот уже тянули на верёвках с берега, вверх по воде, за ивняк. Микк стоял у бочки с пустым ведром и смотрел в открытые ворота амбара, откуда Гаврила с Федотом выносили на свет старый чужой верстак.

Тимофей пришёл с перевоза, когда плот уже стоял за ивняком. На плече у него висела моя котомка, под мышкой — его собственный узел.

— Ну, — сказал он, — где жить будем?

— Пошли выбирать.

У пустой половины было своё крыльцо, с другого торца дома. За ним начинались сени, тёмные и гулкие. Из сеней одна дверь вела в маленькую комнату с печью, другая — в большую, без печи, с окном на реку. В углу сеней была ещё каморка, тесная, на одного. Всё, что здесь стояло, вынесли до нас: на полу остались светлые прямоугольники от лавок и сундуков, на стене — гвоздь. Пахло старым дымом. Стены здесь были не бревенчатые, как в Ивангороде, а гладкие, обмазанные и побелённые. В большой комнате одна из них, длинная, без окна и без двери, белела от угла до угла.

— Эту, — сказал я.

Тимофей заглянул в большую комнату, потом в маленькую, потом снова в большую.

— Печи нет.

— Зато стена.

Тимофей посмотрел на стену, ничего на ней не нашёл и ушёл смотреть каморку.

Угля на дворе хватало. От Мартиного сарая у мостков осталась длинная чёрная гряда, и я выбрал в ней кусок поплотнее, в палец толщиной, чтобы не крошился. Ладонь у меня зажила, но новая кожа была ещё розовая и тонкая, и уголь сразу её зачернил.

Первой я провёл по низу стены реку, длинную линию от угла до угла. Над рекой — мостки, только длиннее прежних, на новых сваях, с выступом, к которому стало бы судно побольше «Чайки»: причал. Правее, на месте пожарища, положил наклонно к воде два стапеля и на каждом поставил корпус — днище, рёбра, по одной доске обшивки, чтобы никто не принял их за забор. Над стапелями — навес на столбах, длинный, чтобы работать под ним в любой дождь. У мастерской прорубил второе окно, на реку, и пристроил навес под доски. Выше по берегу нарисовал свой сарай.

На нашей верфи стапель был бетонный, и над ним ходил кран высотой с колокольню. Крана я рисовать не стал. Тут бы его приняли за виселицу.

Я отошёл к окну, чтобы охватить всё разом. Вышло криво: по побелке уголь шёл то жирно, то бледно, а навес с одного конца задирался кверху, как крыло. Но это была верфь, и я видел её не хуже мостков за окном.

Тимофей вернулся из каморки. Мою котомку он так и держал на плече: положить её было некуда. Он встал у меня за спиной и стал смотреть на стену. Смотрел долго. Я успел дорисовать у причала маленькую «Чайку», а рядом с ней второе судно, побольше, без имени.

— Роман, — сказал Тимофей. — А спать тут где?

Я не ответил. Тимофей снял котомку и положил её на пол в угол, под нарисованный причал. Потом пошёл за соломой.

Вернулся он с охапкой соломы и разровнял её ногой в том же углу.

— Каморку я себе взял, — сказал он. — Там дверь.

— А засов есть?

— Нет. — Он отряхнул ладони. — Будет.

Вечером ко мне пришли первые гости.

Гаврила принёс под мышкой доску, Федот — два чурбака. Гаврила поставил чурбаки у стены напротив рисунка и положил на них доску. Сел, покачался. Доска не шаталась. Федот сел рядом и сразу уставился на стену. Левка остался в дверях. Микк протиснулся мимо него и встал у самой стены, носом к стапелям. Марта пришла последней и остановилась на пороге. Свечу принёс Тимофей; где он её добыл, я не спрашивал.

Гаврила разглядывал рисунок по частям: причал, стапели, навес, мастерская. Возле мастерской я нарисовал ещё домик с трубой — ему с Дарьей, чтобы не мотаться каждый вечер через перевоз. На домике Гаврила задержался.

— Это что?

— Тебе дом. Чтобы через реку не ездить.

— Дарья в Нарву не просилась, — сказал Гаврила. — У неё в Ивангороде куры. И соседка, с которой она ругается. Без соседки она заскучает.

Я стёр домик рукавом. Гаврила кивнул, будто принял работу, и показал бородой на стапели.

— А навес над ними из чего?

— Из леса.

— Что из леса, я понимаю. Из чьего? Корытову ты руки отдал, лес у него свой. А твоего леса я тут пока видел одну доску, и ту сам принёс. — Он похлопал по доске под собой.

Левка в дверях засмеялся.

— Будет лес, — сказал я.

— Будет лес — будет навес, — согласился Гаврила.

Микк всё это время разглядывал корпус на стапеле: рёбра, одну доску обшивки. Потом обернулся.

— Здесь корабль будет? Новый?

— Здесь.

— Кто будет делать?

— Мастер Гаврила. И те, кто у него выучится.

Микк повернулся к Гавриле.

— Мастер Гаврила. Я завтра приду. Утром.

— Завтра ты со мной на пристань, — сказала Марта с порога. — Тюки сами не дойдут.

Микк покраснел до самых веснушек и сказал ей что-то по-своему, быстро и сердито. Марта ответила одним словом. Микк замолчал. Сунул руку в карман и вытащил деревянный клин — небольшой, светлый, гладко стёсанный. Протянул Гавриле.

Гаврила повертел клин в пальцах и поднёс к свече. Провёл по грани ногтем левого большого пальца, с давней бороздой поперёк.

— Ровно стесал, — сказал он. — А брал из сырого. Высохнет — сядет и выпадет. Бери из сухого.

Он вернул клин. Микк спрятал его в карман и больше ни на кого не смотрел.

— Послезавтра приходи, — сказал