Решётка и клятва - Cinder
Что случилось с остовом, я не знал: то ли его посадили на камни во время той самой атаки, то ли он лежал тут и раньше. Я стоял по щиколотку в воде, смотрел на него и, конечно, применил «Оценку», хотя обещал себе не делать.
«Судно класса „Бриг“. Корпус: 22 %. Киль цел. Шпангоуты правого борта — разрушения значительные. Возможен подъём и восстановление. Требуется: Конструктор, уровень 2».
И вот это было обиднее всего: форт Система оценивать отказалась наотрез, а корабль оценила сразу, подробно и без всяких условий. Потому что корабль — это её епархия. А форт — нет.
Второй уровень. Не третий, как на форт, а всего лишь второй.
Я стоял и считал. У меня был квест на постройку корабля, у меня был таймер, который к утру показывал шестьдесят два, у меня под боком лежал корабль, который можно поднять, и у меня была яма во дворе, в которой вчера нашлась кладка, и посёлок на двести восемь ртов, которому нужна вода.
И самое смешное, что выбора никакого не было — он только выглядел как выбор, и выглядел исключительно убедительно: вот он, корабль, вот он, квест, вот он, второй уровень, до которого явно ближе, чем до третьего. Стоило только на секунду позволить себе эту мысль, и сразу становилось видно, до чего она стройная: подниму бриг — получу уровень, получу уровень — легче пойдёт форт, а вода… ну что вода, воду можно возить бочками с ручья, если найти ручей. Я эту мысль додумал до конца честно, не обрывая, — давно заметил: если такую мысль оборвать на середине, она потом возвращается и приводит с собой друзей.
А додумав, я просто вспомнил детскую рубаху на верёвке во дворе и то, что в бочке у Марты уже что-то плавает.
Я постоял ещё немного, запоминая, как он лежит и с какой стороны к нему можно подойти на шлюпке, а потом развернулся и пошёл обратно в форт, к яме.
Глава 8
Соленая
Утром форт обсуждал не отсутствие воды.
Форт обсуждал, кто построил эти катакомбы, и обсуждал так, как обсуждают чужое наследство: с удовольствием, с подробностями и совершенно без фактов. К завтраку у меня набралось три версии. По первой внизу лежал старый храм, по второй — тайный склад прошлого капитана, по третьей, самой ходовой, там лежало ровно то, ради чего форт, собственно, и взорвали. Марта раздавала похлёбку и на каждую версию говорила «угу», и по интонации этого «угу» было понятно, что она думает про всех трёх рассказчиков разом.
— А вы что скажете, Мастер? — спросил кто-то из очереди.
— Скажу, что это труба. Ну или что-то, по чему текла вода.
Это никому не понравилось: труба — это скучно, а храм и золото прошлого капитана — нет.
Хью поймал меня у ворот, оглядел с ног до головы и остался недоволен увиденным.
— Жара нет, — сказал он. — Руку выше плеча не поднимать, лопату в руки не брать, в яму не лазить. Я буду приходить дважды в день и смотреть.
— Хью, у меня работа.
— У вас есть язык, — сказал он. — Вот им и работайте.
И ушёл, очень довольный. Я потом целый день вспоминал эту фразу, и каждый раз она становилась всё менее смешной, потому что выяснилась неприятная вещь: языком я работать не умею.
Выяснилось это так. Я показал двоим парням на кладку в шурфе и сказал, что надо снять грунт вокруг, а вот тут не трогать — поедет. Сказал я это, как мне казалось, исчерпывающе. У меня в голове всё стояло, как на чертеже: вот эта полоса — снимаем, вот этот кусок свода — не дышать в его сторону. Я отошёл к Кларку договариваться про вешки, вернулся через полдня — и обнаружил, что они с большим старанием разобрали ровно то, чего я просил не трогать, и разобрали аккуратно, не торопясь, камушек к камушку, сложив всё в отдельную горку, чтобы потом удобнее было класть обратно.
— Всё как вы и сказали, — сказал старший из них, и это было совсем скверно, потому что он не оправдывался. Он просто отчитывался о проделанной работе.
Я открыл было рот, но тут же его закрыл, потом отошёл шагов на десять и честно, слово за словом, вспомнил, что именно сказал им утром. Я сказал «вот тут не надо» и показал рукой, в которой был моток верёвки, а куда именно показывал этот моток, знал в тот момент только я один.
— Моя вина, — сказал я, вернувшись. — Кладите обратно снизу вверх, крупные вниз. И слушайте меня внимательно, я буду говорить длинно и занудно.
— Да мы поняли, Мастер.
— Вот этого больше не говорите, — сказал я. — Никогда. Лучше покажи, где начнёшь. И что будешь делать.
Он посмотрел на меня как на человека, который заболел, но всё-таки ткнул пальцем — и ткнул не туда. И вот тут я, тридцати с лишним лет от роду, на чужом острове, посреди разваленной крепости, понял то, что любой бригадир знает лет с двадцати: человек не переспрашивает. Никогда. Спросить означает признаться, что не понял, а признаваться в этом при десятке мужиков не хочет вообще никто. Они же все самые умные.
К вечеру я начал записывать. Не чертежи — их-то я рисовал для собственного удовольствия сколько себя помню, — а слова. Проговаривал фразу про себя целиком и выкидывал из неё всё, что можно понять двояко. Получалось коряво, вроде речи человека, который учит чужой язык по разговорнику, и Ливси на второй день не выдержал.
— Мастер, вы чего так странно говорите?
— Как?
— Ну… — он поискал слово. — Как будто вам за каждое лишнее платить.
— Мне и платят, — сказал я. — Днями.
Так мы и вскрывали свод три дня, и все три дня я не взял в руки ничего тяжелее куска угля. Хью приходил дважды, вставал в трёх шагах и смотрел, и стоило мне потянуться за чем-нибудь выше пояса, как он говорил «Мастер» таким голосом, каким разговаривают с