Мировая война - Денис Старый

Армяне… и они уже просили о своей государственности. Вполне… генерал-губернаторство. Но позже. Что там у Меншикова происходит, я не знал, должен же он уже начать наступление с ирано-среднеазиатским войском. Вот, освободят армян, можно и генерал-губернаторство.

Иностранцы, а тут были все вельможи зарубежные, графы, бароны… тридцать два человека выловили в Царьграде. Они сохраняли лица, но именно сейчас мне особенно хотелось знать, что они напишут своим государям. Наверное, что русский царь окончательно сошел с ума. Или что в Константинополе появился новый хозяин. Второе мне нравилось больше.

Я посмотрел в сторону выстроившихся иностранных послов. Проблемка, конечно, в некотором дипломатическом роде, что австрийских посланников, тех самых тайных, которые все никак не завершат переговоры с османами по заключению мира и, как теперь уже стало известно, даже более того — Австрийская империя ждала, чтобы уговорить османов помогать в будущей европейской войне Священной Римской империи, — больше не существовало.

Ну так одной такой вот бомбочкой с русской картечью накрыло все это посольство, и там кого не поубивало, тот сгорел.

Но остальные здесь были. Особенно, конечно же, французы… Их верных подданных мы накосили просто уйму.

Я уже собирался закончить прием, когда Макаров подошел сбоку и, дождавшись, пока я обращу на него внимание, негромко произнес:

— Ваше величество, прапорщик Гаврилов прибыл. Насилу нашли, стоял в пикете на Адрианопольской дороге.

— Какой еще… — недовольно начал я, но тут же вспомнил и даже подался вперед. — А! Этот. Картечник. Герой Перекопа, после и Руммехель взял, на улицах Царьграда геройствовал… Командовал даже разово батальоном… Зови его. Он боле многих достоин тут быть.

Вошел Гаврилов совершенно не так, как полагается человеку, которого сейчас собираются награждать. Мундир грязный, на щеке огромный кровоподтек, левая рука подвязана, сапоги покрыты засохшей грязью и кровью. Видимо, его пытались привести в порядок, но времени не хватило или сам отказался. Гаврилов остановился перед помостом, вытянулся, насколько позволяли раны, и смотрел куда-то поверх моей головы.

— Прапорщик Гаврилов? — спросил я, хотя прекрасно знал, кто передо мной.

— Так точно, Ваше императорское величество! — гаркнул он и тут же поморщился, видимо, дернул раненую руку.

— Дважды удержал позицию, сохранил картечницу, после потери командира удерживал людей, остановил прорыв турок к порту. Еще и возглавил после расстрела из турецких штуцеров всех офицеров целый батальон и не дал зайти в город полку турецкой конницы… Так? — перечислил я, загибая пальцы и внимательно наблюдая за его лицом. — Нет, герой Перекопа, слушатель школы офицеров…

Гаврилов помедлил, словно не знал, можно ли спорить с императором, а потом все-таки ответил:

— Люди удержали, ваше величество, — произнес он упрямо и немного хрипло. — Прошу простить, к политесам не приучен.

Хороший ответ.

Я спустился с помоста и остановился перед ним.

— Значит, люди? — переспросил я, глядя прапорщику прямо в глаза. — А кто заставил этих людей не побежать?

Гаврилов промолчал. Только дернул щекой. Он было стал оглядываться на всех присутствующих, которые рассматривали бравого русского воина, как в зоопарке. Вот только он хищник, а большинство тут стоящих — просто крысы. В моменте полезные, которых, мизерную часть из них, еще можно перевоспитать. Но пока они — крысы.

Пусть смотрят. Пусть знают, что я награждаю истинных героев. А потом еще сделаем образ такого вот Гаврилова. Книги напишем, стихи… Бедный… Бедный Гаврилов. Такое его ждет!

— Вот что, прапорщик, — сказал я уже серьезно. — У меня сейчас нет желания ждать, пока бумаги пройдут через десяток канцелярий и кто-нибудь объяснит, почему нельзя сделать то, что сделать необходимо. Поэтому моей властью и отдельным императорским указом жалую тебя майором.

У Гаврилова дернулся глаз. Кажется, это известие подействовало на него сильнее турецкой сабли.

— Ваше императорское величество, я… — начал он растерянно.

— Молчать, майор, я еще не закончил, — перебил я его, с трудом удержав улыбку. — За ратные подвиги при взятии Царьграда жалую тебя Героем России с мечами. Имение тебе подобрать достойное, чтобы с землей, доходом и без долгов. Бумаги Макаров приготовит.

Вот теперь в зале зашептались. И русские, и иностранцы, и турки. Гаврилов стоял совершенно ошеломленный и, кажется, уже не понимал, куда девать единственную здоровую руку.

А еще… это же впервые, когда я, тот я, после 25 января 1725 года, когда даровал имение. Все заводы, мануфактуры… Пусть и в этом он отличается.

— И последнее. Говорят, ты не женат? — спросил я нарочито будничным тоном.

— Никак нет, ваше величество. Не было времени, — осторожно ответил новоиспеченный майор, явно не понимая, какое отношение его семейное положение имеет к воинской службе.

— Плохо, — сокрушенно сказал я. — Майору и помещику жена требуется. Во дворце осталось немало спасенных женщин из султанского гарема. Насильно никого замуж не выдавать, это сразу говорю. Но если приглянется тебе какая-нибудь из них и ты ей приглянешься — разрешаю свататься. Женишься — я сам буду для невесты посаженным отцом и приданое ей подберу. Такое, чтобы перед другими султанскими красавицами стыдно не было.

Гаврилов впервые посмотрел прямо на меня. Смотрел долго. Кажется, пытался определить, шучу я или нет.

— Ваше величество… — наконец выдавил он, окончательно растеряв всю свою боевую удаль.

— А вот теперь можешь говорить, — милостиво разрешил я.

— Я… благодарю, ваше величество, — произнес Гаврилов и покраснел так, словно его не в майоры произвели, а уже поставили перед невестой.

— За майора? — с интересом уточнил я.

— За все, ваше величество, — ответил он уже тверже.

— Тогда служи так, чтобы мне не пришлось пожалеть, — сказал я и кивнул на его подвязанную руку. — И к лекарю сходи. Невесте однорукий муж без надобности. Лечи руку. Рука может не так и пригодится для невесты, как что иное. Но воину руки полагаются по Уставу.

Даже телохранители засмеялись. А такая шутка тут же обнажила, кто сильно нервничает и как относится к происходящему — одни скривились, как от поедания лимона; другие скептически отнеслись к пошловатому юмору русского императора.

Опять скажут, что я чурбан неотесанный, варвар.