Мировая война - Денис Старый
Гаврилов покраснел еще сильнее, поклонился и отошел. А я подумал, что вот из таких людей мне и придется выращивать новую русскую военную элиту. Не из тех, кто умеет правильно родиться, а из тех, кто способен поставить картечницу поперек улицы и остаться возле нее, когда остальные уже думают только о бегстве.
Я резко встал и направился в свои покои. В конце концов, нужно еще и выспаться перед тем, как в Царьград приедет моя супруга.
Да, обставляется все таким образом, что потомки византийских императоров вновь вернули себе Царьград. Есть у меня такая завиральная идея, которую еще никому не озвучивал. Но чем больше думаю о ней, тем больше она мне нравится…
Да, я не хочу короновать короной Российской империи свою жену. Если я принял такое решение, то не надо от него отступать. Но что мне мешает провозгласить ее Византийской Императрицей?
А ничего.
И пусть сама эта Империя будет небольшой: Константинополь и его округа. Что-то я даже отдам Греции, например Пелопоннесский полуостров, вассальной Византийской империи Греции. И сама Византийская Империя будет подвластна Российской.
Ох, сколько еще тебе церемониальных различных дел. И жаль, очень жаль, что у меня нет на это много времени для того, чтобы подготовиться.
Как бы было здорово, если бы все европейские газеты, да не только европейские, но, пожалуй, и в Китае можно было бы какую-то работу провести, даже если там и мало чего знают о Византийской империи. Ну чтобы каждая газета пестрила заголовками о возрождении Византии и о том, что сейчас наступает абсолютно новая эра, эпоха. Эпоха доминирования России.
— Может, кого из наложниц? — несмело предложил мне Макаров, покосившись в сторону дверей, за которыми осталась вся эта восточная красота.
Я медленно повернул к нему голову.
— Ты хочешь, чтобы я тебя сменил на кого-нибудь более понятливого? — спросил я таким тоном, что улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Если сказано, что я верность храню своей жене, то так оно и есть. А красотки те… А знаешь что, предложи-ка им выйти замуж за кого-нибудь из наших героев, но бобылей. Вон пусть Чеботарь меньше под пули голову подсовывает. Да и Гаврилову я уже разрешил невесту присмотреть.
— Слушаюсь, ваше величество, — быстро ответил Макаров, низко поклонился и чуть ли не на четвереньках, сгибая ноги, попятился назад.
— И ересь эту чтобы прекращал! — раздраженно бросил я ему вслед. — Не нужно мне тут восточных церемониалов.
Ну неплохо так жил, мягко и красиво, османский султан. Действительно, в таких апартаментах без женщины ну очень одиноко и скучно. Кровать такая…
Ну ничего, скоро моя зазноба приедет, проверим на прочность османскую мебель. Государство-то у султана не такое уж и прочное, как выглядело на первый взгляд.
Нет, все же только лишь посплю, и то пару часов, а потом надо будет встретиться с французским послом. Сильно он рвется поговорить со мной. Видимо, те корабли, которые мы по праву сильного и по праву того, что Франция не объявляла России войну, но воюет с нами, забрали себе, наверное, хочет, чтобы вернули.
Так не получится у него ничего.
Все знают, что Петр очень падок на корабли. А раньше, говорят, такой же был еще и на женщин, пока окончательно не удостоверился, что главная любовь всей его жизни — будущая Византийская Императрица.
Глава 9
Гроткау. Равнина рядом с рекой Ныса-Клодзка.
17 апреля 1727 года.
Утренний туман стлался над сырой землей, неохотно уступая место рассвету. Король Пруссии Фридрих Вильгельм I стоял на возвышенности, тяжело опираясь на трость, и смотрел на крохотное поселение в низине. Еще три дня назад эти земли по праву считались территорией Священной Римской империи. Сегодня — по крайней мере, в уме короля — они стали Пруссией.
Фридрих Вильгельм изо всех сил демонстрировал своей военизированной свите непоколебимую решимость. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало суровую радость от грядущей битвы. Но это была лишь маска.
Его армия — вышколенная, доведенная до нечеловеческого уровня дисциплины, — была его подлинным, самым любимым детищем. Куда более любимым, чем родной сын и наследник.
Между тем, и это было удивительным, но король ненавидел саму мысль о войне. Он боялся бросить свой идеальный механизм в кровавую мясорубку. Вдруг он лишиться такой игрушки.
Но другого шанса вырваться из тесных границ, в которые была зажата Пруссия, больше не предвиделось. Европа до сих пор смотрела на них как на заштатное герцогство. Но Пруссия, надрываясь, являясь объектом насмешек со стороны других европейских государств за свою скупость и прижимистость в деньгах, напрягалась, чтобы сделать рывок. Нужен был только шанс, обстоятельства, которые помогут. И вот они. Лучше не придумать.
Священная Римская империя без императора. Курфюрсты не смогли одобрить кандидатуру десятилетней Марии Терезии. И как бы не пыжилась бы Вена, она слаба, как никогда ранее. Не признает даже Франция и Англия «Прагматические санкции», предполагавшие возможность занять престол в Вене женщине. Женщине… это уже нечто невозможное. Но еще и десятилетней девочки!
Нужно действовать, но у короля все равно сжималось сердце при мысли о том, что эти парни, лучшие воины континента, его великолепные великаны, потсдамские гренадеры, сегодня будут умирать. Идеальная шагистика, немыслимая скорострельность, маневрирование под огнем — все это пока оставалось лишь красивой теорией. Картинкой для бравады после очередных военных смотров.
Вот только находились смельчаки, которые говорили королю прямо в лицо: армия, которая не воюет, не может считаться непобедимой. Только крещение кровью делает солдат великими.
Он прощал такие дерзости старым генералам. Но когда вчера это осмелился произнести его собственный сын…
Король скосил глаза. Наследник прусского престола, кронпринц Фридрих, стоял в нескольких шагах позади. Среднего роста, щуплый, обычно зажатый в присутствии грозного отца, сейчас он держался неестественно прямо. Психически надломленный Фридрих упивался эмоциями, смелел перед боем.
Вот только под плотным сукном его мундира скрывались свежие, сочащиеся кровью рубцы от отцовской капральской палки. В