(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Свежая, — пояснил егерь.

Я присел рядом, и дальше мы читали вдвоём, почти без слов.

Со стороны луга трава у обочины была примята полосой, и полоса эта шла поперёк дороги. Кто-то полз через просёлок на брюхе, вжимаясь в колею, чтобы не заметили с открытого места. У нашей обочины полоса обрывалась, и начинались следы босых ног. Шаг широкий, носки вдавлены глубже пяток: скорее всего здесь человек поднялся и побежал.

— Босой, — сообщил я очевидное и предположил: — С пленных сапоги снимают.

Тяпушкин подобрался к нам на корточках и заглянул мне через плечо.

— Может, немец?

— Немец босиком не бегает.

— Значит наш, — заключил Слава и тут же произнёс: — Так это, может быть, его искали на том мотоцикле?

— Может быть, — согласился я. — Проехал по этим каплям и ничего не заметил.

Дацкевич поднял на меня глаза и чуть заметно кивнул.

Я подошёл к ефрейтору.

— Кузьма Антонович, мы с Игнатом Степановичем и Славой пройдём по следу. Вы пока остаётесь здесь, с отрядом.

Тот ничего не ответил, только кивнул. Ковалёв, не дожидаясь приказа, отошёл к самой опушке, откуда просёлок просматривался в обе стороны.

Мы двинулись по следам босых ног. Впереди шёл Дацкевич, я держался чуть сбоку, а Тяпушкин замыкал, держа оружие наготове.

Судя по следам, сначала шаг человека, что тут недавно прошел, был ровным и широким. Потом они стали заметно короче. Судя по всему, его начало шатать из стороны в сторону. На коре одной из сосен остался смазанный кровавый отпечаток ладони: здесь он хватался за ствол, чтобы не упасть. Чуть дальше песок был изрыт двумя ямками. Скорее всего: тут он упал на колени, посидел, но всё-таки поднялся и пошёл дальше.

С каждым нашим шагом пролитой крови на земле становилось всё больше.

Потом следы шагов кончились: идти человек больше не мог. Теперь по мху тянулась кровавая полоса, рваная, с остановками. Он полз, отдыхал и полз дальше. Полоса привела к густому можжевельнику на краю небольшой поляны.

Мы остановились и присмотрелись. Под кустом кто-то дышал.

Тяпушкин вскинул автомат, но я остановил его ладонью, осторожно обошёл куст сбоку и раздвинул колючие ветки.

Там на боку лежал красноармеец. Его гимнастёрка, без ремня, выгорела на плечах добела. Штанины до колен были в грязи и крови, босые ноги сбиты и облеплены песком и хвоей. Он был совсем молодой, чуть старше Ивана, в чьём теле я теперь жил.

Дышал парень часто и со свистом. Услышав треск под моей ногой, он вздрогнул и попытался отползти глубже под куст, но сил на это у него не хватило.

— Свои, — сразу сказал я, чтобы успокоить. — Свои, браток. Не бойся.

Парень смотрел на меня мутными глазами, перевёл взгляд на немецкий ПП у меня на плече, а потом на двустволку Дацкевича, стоящего за моей спиной. Слово дошло до него не сразу. Он разглядел звёздочку на пилотке Тяпушкина и только тогда перестал пытаться уползти.

Я присел рядом и аккуратно перевернул его, придерживая за плечо. Гимнастёрка на спине почернела от крови. Пуля вошла пониже лопатки и вышла спереди, под рёбрами.

«Не жилец, — понял я. — С таким и в госпитале не каждого вытаскивают. А до ближайшего хирурга — не один десяток километров».

— Слава, сходи за Машей, — сказал я, не оборачиваясь. — Только давай побыстрее. И пусть все сюда подтягиваются.

Тяпушкин исчез в соснах.

Девушка прибежала довольно быстро. Упала рядом на колени и распахнула сумку. Рванула зубами обёртку индивидуального пакета и сунула мне в ладонь белую подушечку.

— Прижимай сюда, — сказала она. — Крепче. Ещё крепче.

— Держи здесь, — сказала она и сунула мне в ладонь пакет. — Крепче. Ещё крепче.

Следом, отдуваясь, подоспел Гринькович. Жердь носилок он, видно, сдал кому-то на ходу.

— Приподними его, — велела Маша. — Вот так. Держи, чтобы не заваливался.

Семён Романович подсел сзади, взял раненого под мышки и посадил, прислонив спиной к себе. Маша мотала бинт вокруг груди, виток за витком, туго и быстро. Губы у неё были сжаты, на висках выступила испарина. Гринькович подавал ей пакеты из сумки, не дожидаясь, пока попросит.

Я видел, что делают они всё правильно и слаженно, но знал, что всё это напрасно. Знал, но молчал, потому что больше ничего сделать было нельзя.

Во время перевязки раненый открыл глаза.

— Откуда ты, браток? — спросил я.

— Из сарая… — выдохнул он и мотнул головой куда-то в сторону. — Деревня там… — Он нащупал мой рукав и вцепился в него. Запястье у него было стёрто верёвкой до мяса. — Там наши, пятеро. Завтра их увезут. Не бросайте. Охраны шесть-семь солдат. Ты меня слышишь⁈ Помогите им…

— Слышу, — сказал я.

Тот хотел было добавить что-то ещё. Губы шевельнулись, но звука не вышло. А потом его пальцы на моём рукаве разжались и он, не моргая стал смотреть в небо.

Маша ещё какое-то время мотала бинт, но потом остановилась, и увидев его лицо медленно опустила руки.

Парень умер, так и не назвав своего имени.

Копать было нечем, да и некогда. Мы отнесли его в сторону от следа, под старую ель. Мы наломали лапника, и тело закидали ветками. Постояли рядом с могилой и простившись продолжили путь.

До ручья в ельнике дошли, не сказав друг другу ни слова.

Утолив жажду и набрав во фляги воды, все продолжили молчать.

Поэтому разговор начать пришлось мне.

— Там, за лесом, деревня, — сказал я вполголоса, для тех, кто лежал в соснах и не слышал. — В сарае пятеро наших. По словам погибшего красноармейца, завтра их должны будут увезти и вероятно сдать в концентрационный лагерь. После этого шансов выжить у них практически не будет. Поэтому, если мы им хотим помочь, то нужно действовать этой ночью.

Первым отозвался Гринькович. Говорил он тихо и смотрел при этом на меня.

— Иван, твои чаянья понятны. Ты молод, и тебе хочется всех спасти. Но ты должен понять, что мы на войне и это не получится сделать. Всех ни ты, ни мы спасти не сможем! Да и носилки у нас. А скоро вторые понадобятся. Сидоренко вон еле живой.

Маша повернулась к Пете.

Тот сидел, завернувшись в одеяло, бледный до синевы под глазами. Услышав свою фамилию, упёрся ладонью в землю и попытался встать.

— Да нормальный я, — прохрипел он. — Показывайте, где немцы, сейчас я им всыплю по первое число.

— Да, сиди ты, — буркнул на него Тяпушкин. — Отдыхай.

Сидоренко успокоился