(не) Просто безбашенный - Максим Арх
Здесь егерь и остановился.
— Привал, — сказал он и первым сел под сосну.
Костра, разумеется, не разводили. Тяпушкин развязал мешок взятый на посту и стал делить хлеб. Отрезал по куску и раздавал каждому. Еда была простой, но это было хоть что-то. Таранова пришлось кормить. Как, собственно, и Сидоренко, который лежал под трофейным одеялом, натянув его до подбородка. В бору было душно, но Петю знобило, и он всё кутался и кутался. Маша сидела рядом, трогала ему лоб, поила из немецкой фляги, по глотку и протягивала ему маленькие кусочки хлеба, который она разломила.
Караул выставил Кузьма. Поднялся, тронул Ковалёва за плечо и показал ему туда, где за соснами, по словам Дацкевича, шёл просёлок. Терентия отправил в другую сторону, к болоту.
«Правильно, — отметил я. — Оттуда никто не придёт. А раскашляется — так хоть подальше от дороги».
Вмешиваться я не стал. Ефрейтор был у нас старшим по званию, и то, что он начал этим званием пользоваться, меня только радовало.
Сон накатывал на всех без спроса. Кто-то клевал носом, привалившись к дереву, вздрагивал от комариного писка у самого уха и снова клевал. Спать никто не собирался, но противится сну было тяжело.
Чтобы хоть как-то этому противостоять каждый занимался своим делом, кто-то копался в вещмешках, кто-то приводил свою форму в порядок, я собрался почистить своё вновь приобретённое трофейное оружие, а вот Тяпушкин тем временем стянул сапог и мял его в руках.
— Ссохлись, — пожаловался он. — После болота. И самое интересное, только вчера — сидели как влитые, сегодня жмут заразы и всё тут. Хоть разувайся и босиком иди. Ну, или я уже и не знаю, что делать…
Договорить ему не дали. Ковалёв у крайних сосен поднял руку, и спор оборвался на полуслове.
— Тихо!
Со стороны просёлка донёсся треск мотора. Сперва далеко, потом ближе. Люди легли кто где сидел.
Я перекатился за сосну и положил МП-40 стволом к дороге.
Мотоцикл прошёл за деревьями, не прибавляя хода, и стал удаляться. Когда он стих совсем, Ковалёв, пригибаясь, вернулся к нам.
— Двое, — доложил он. — Ехали тихо, да по сторонам глядели.
«Ищут, — отметил я. — Только вопрос: нас? Или кого-то ещё?»
Тяпушкин поднял голову от хвои, сплюнул песок и снова сел мять свой сапог.
Я вернулся к разборке пистолета-пулемёта. После гати в нём хватало болотной грязи, причём столько, что на магазинах подсыхала бурая корка. Разобрал, протёр полой нательной рубахи, продул, где надо и быстро собрал. Ремень, заметно натёрший за ночь плечо, перекинул на другую сторону. Под гимнастёркой саднило, но терпеть было можно.
Дошла очередь и до фонарика. После моста я сунул его в карман не глядя и с тех пор так и не доставал. Теперь настало время посмотреть, что именно это за прибор.
Фонарик оказался плоский, чёрный, с красной и зелёной заслонками над стеклом и надписью Daimon на корпусе. Нажал на кнопку — горит. Фонарик работал от батарейки, а потому энергию надо было экономить. Другую батарейку к нему здесь взять было негде.
«Ну да ладно, пока работает, и то хорошо. Вещь в походе нужная — глядишь, и пригодится…» — подумал я и тут же выключил.
Тут ко мне подсел Серёга. На коленях у него лежал уже его МП-40, который я отдал ему у моста. Держал он машинку бережно и неловко, словно боясь сломать.
— Вань, — позвал он и замялся. — А его как… ну, чистить? Я ж такой ни разу не разбирал.
— Ничего сложного, — сказал я. — Смотри.
Я расстелил на земле плащ-палатку и стал разбирать его МП-40, нарочито медленно, чтобы он успевал следить за каждым движением. Детали я выкладывал на ткань одну за другой, по порядку, чтобы при сборке брать их в обратной последовательности. Затем так же неторопливо собрал автомат, и тот снова лёг в руки целым. Второй раз вышло быстрее. В третий я уже не заметил, когда перестал смотреть на оружие: руки действовали сами, на ощупь, и каждая деталь находила своё место без помощи глаз.
Серёга следил за моими руками не отрываясь. Наконец он поднял глаза и прошептал:
— Удивительно. А где ты так научился?
В бору стало тихо. Никто на меня не смотрел, но я знал, что слушают все.
— Всё там же — в ОСОАВИАХИМе, — в который уже раз озвучил я старую легенду. — Стрелковые курсы там были. — Потом подумал и решил ещё немного приврать. — Я отличником там шёл. И меня даже в разведку хотели взять…
Тяпушкин крякнул и полез ногой обратно в сапог. Эту историю он слышал не в первый раз и мог бы рассказать её за меня.
Серёга кивнул. Вероятно, такого объяснения ему хватило. Но вот другим — вряд ли.
Они все как-то разом хмыкнули, но продолжили заниматься своими делами.
Я понимал, что постоянно озвучиваемая шитая белыми нитками легенда каждый раз трещит по швам всё сильнее и сильнее. Отличник ОСОАВИАХИМа мог метко стрелять в тире. Мог! Это вполне укладывалось в образ отличника боевой и политической подготовки. Но вот разбирать не глядя немецкий МП-40, которого ещё на этой неделе в глаза не видело 99,9 % населения СССР и вообще могло не подозревать о существовании такого вида оружия, подобный отличник уметь точно не мог — у него просто не было и даже теоретически не могло представиться возможности такому научиться.
Но не было у меня другой легенды и взять было негде. Вот я уже забил большой болт, на попытки скрывать свои профессиональные навыки, решив, что подобное сокрытие может существенно уменьшить шансы отряда на выживание. Я не хотел, чтобы кто-то из моих новых знакомых погиб. А потому, чтобы подобной трагедии не случилось и пришлось жертвовать своей и без того кривой и косой псевдо-легендой.
Через полчаса отдыха выступили.
Ниже же, где бор спускался, по словам егеря, начинался ельник с ручьём. Вскоре сосны расступились, и впереди показался просёлок: две колеи в сером песке и полоса травы между ними. За дорогой лежал некошеный луг, а за лугом снова поднимался лес.
Дацкевич остановился у самой обочины.
Я подошёл к егерю. Тот молча показал подбородком на землю.
На песке темнели капли. Дацкевич присел, тронул одну и поднёс палец к глазам. Сверху капля уже схватилась корочкой, но под ней оставалась липкой. Это была кровь, и