(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Кузьма долго молчал, трогая распухшую челюсть, а потом произнёс, едва разжимая зубы.

— Красноармеец Гринькович прав — всех не спасём и сами погибнем.

Тяпушкин сидевший рядом с ним, хмыкнул:

— Так там — свои же! Почему не помочь, раз можем. Охраны-то там не много.

Тут с носилок донёсся хрип. Таранов открыл глаза и повернул голову к нам. Слова давались ему с трудом, и между ними он подолгу переводил дух.

— В свёртке… — начал он. — Который у меня… Там знамя. Полка знамя. Я его… вынести обязан. Им рисковать… не имеем права.

Тяпушкин вновь хмыкнул и повернулся к Маше.

— А ты что скажешь, Мария?

Девушка ответила не сразу. Вначале посмотрела на носилки, на Петю и только потом на нас.

— Товарищи, я не знаю возможно ли спасти тех, кто в плену. Но если возможно, то считаю, что нужно попробовать.

Остальные бойцы по очереди стали высказываться. Вскоре стало ясно, что большинство находится в затруднении и не знают, что и ответить. С одной стороны они не хотели рисковать, а с другой, очевидно представляя себя на месте пленных, предлагали этих самых пленных всё же попытаться спасти.

Пока они говорили, я прикидывал в уме:

«Если беглец не ошибся, то охраны, относительно, не много. Днём к сараю скорее всего подступиться будет проблематично. А вот в сумерках по идее — попробовать можно. Однако точные шансы на успех, отсюда, не увидев обстановки на месте, сказать не возможно. А значит, перед решением, нужна как минимум разведка».

Когда очередь высказывать своё мнение дошла до меня, я озвучил мысли на этот счёт, после чего предложил:

— Давайте так, — сейчас большой привал. Всем отдохнуть, Пете отлежаться. А как начнёт темнеть, мы с Игнатом Степановичем и Славой сходим и посмотрим: где сарай, подходы к нему, сколько там немчуры и какой дорогой их собираются оттуда погнать. Посмотрим и вернёмся. Остальные ждут здесь.

Дацкевич не возразил.

— Посмотреть не значит ввязаться, — сказал Таранов. — разницу понимаешь?

— Не значит, — согласно кивнул я. — Просто сходим, посмотрим и доложим.

— Тогда ждём вечера, — устало произнёс политрук и попросил воды.

Маша открыла флягу и помогла ему пить.

Люди, услышав, что привал, стали устраиваться. Кузьма снова расставил караул.

— Иван…

Звали с носилок. Я подошёл и присел рядом.

Таранов лежал с открытыми глазами и смотрел вверх, в еловые лапы. На мосту он сказал мне только это слово и больше ничего не смог. Теперь, похоже, собирался договорить.

— Если я не дойду, знамя понесёшь ты. Обещай.

— Вы дойдёте. Но если что, понесу.

Таранов прикрыл глаза.

Я посидел с ним рядом в ожидании что он ещё что-то скажет, но не дождавшись вернулся к своей ели.

Надо было отдохнуть, и может быть даже поспать.

Но уснуть никто не успел.

За лесом, со стороны деревни, хлопнул одиночный выстрел. Выждав немного, выстрелили второй раз. Потом, через такой же промежуток, третий.

И снова стало тихо.

Я повернулся ко всем бойцам, которые сейчас смотрели в сторону деревни и произнёс:

— Товарищи, немцы, наверное, начали мстить за того, кто ушёл от них. До вечера ждать нельзя — нужно идти сейчас.

Таранов приподнял голову и повернул её ко мне. Держал, пока хватило сил, а потом опустил обратно.

Больше не стреляли.

Я подошёл к носилкам и присел на корточки.

— Надо идти сейчас. Разрешите?

Политрук посмотрел на меня снизу вверх. Губы у него потрескались, и, прежде чем ответить, он их облизнул и кивнул.

— Только посмотрите… и возвращайтесь. Доложите… а там решим.

— Хорошо.

Выпрямившись, я прикинул, кого брать.

«Дацкевича нельзя, — решил я. — Если немцы пойдут по следу беглеца и выйдут к ельнику, отряд с носилками выведет только он. Значит, Слава. И ещё нужен один с МП-40, чтобы было кому прикрыть».

— Слава, собирайся.

Тяпушкин, морщась, уже натягивал ссохшийся сапог. Куда и зачем, он не спросил — и так всё понятно.

Гринькович сидел под елью и, когда я к нему подошел, посмотрел на меня с явным удивлением в глазах. На совете он был против, и я это помнил.

— Пойдёшь? — спросил я.

Семён Романович на пару секунд задумался, а потом встал, стряхнул с колен хвою и отстегнул магазин, чтобы проверить.

Тут вскочил Серёга.

— Я не подведу, товарищи, — выпалил он, поправляя подаренный пистолет-пулемёт. Потом обернулся и, глядя на всех, сказал: — Я не хочу стоять в стороне, а хочу помочь…

Брать его я не хотел. Оружие он получил от меня ночью, у моста, а разбирать его научился сегодня на привале. Но и гасить его искрений порыв и желание быть полезным было нельзя.

«Почему нет? Пусть будет на прикрытии. Вокруг война, ему надо набрать боевой опыт», подумал я и вслух произнёс:

— Хорошо, пойдёшь — будешь прикрывать. Только без команды никуда не лезть. Где скажу лечь, там и лежишь. Понял?

Серёга закивал так часто, что пилотка съехала ему на ухо.

Ефрейтор, пока я говорил с Серёгой, сидел в стороне и вроде как внимания на нас не обращал, но когда я договорил, поднялся и произнёс:

— И я пойду.

Меня это удивило, тем более что он вместе с Гриньковичем был против этого похода.

— Кузьма, мы же не в бой, а только посмотреть. Троих достаточно. Если будет желание, в следующий раз пойдёшь.

Только договорив, я понял, как это прозвучало. «Кузьма» — без отчества, без звания, на глазах у всех: так отсылают мальчишку.

Ефрейтор сразу же набычился. Слова вылезали из него по одному, сквозь зубы, и каждое давалось с трудом.

— Иван, я старше тебя по званию. Я тебе могу приказывать, а ты мне нет! Помни это!

«Только этого сейчас не хватало», — подумал я.

Ругаться с ним было некогда, а уступать нельзя. Пойди он с нами в таком состоянии, у деревни он первым полез бы туда, где стреляют, и потащил бы за собой остальных.

— Я не претендую на руководство вами, товарищ ефрейтор. Я просто описал суть вещей — вы на взводе и можете помешать операции. Да и народа для разведки действительно более чем достаточно. Разрешите идти?

Кузьма Антонович шумно выдохнул. Возразить, по существу, ему было нечего.

— Идите, — буркнул он и отвернулся.

Дацкевич поднялся, не дожидаясь, пока его позовут.

— Тут русло есть, сухое, — сказал он. — Через луг идёт, до самого леса. По нему и пойдёте. Покажу.

Он повёл нас вдоль ручья вниз, к просёлку. Дорогу мы перешли в низине, где